- -
- 100%
- +
© Климентина Панкратьева, 2023
ISBN 978-5-0059-6043-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Мой близкий
Я честно терпел. Стискивал зубы, пил чай с ромашкой и гладил кота. Медитировал. Бегал по стенам и потолку. Разбил чайник. Искал оправданий.
А новый сосед сверху все бил и бил сваи. Нет, я ничего не утверждаю. Возможно, просто заколачивал очень большие гвозди. Или прыгал с дивана в чугунных ботинках. Ну и ладно. Если он водолаз или прыгун в длину, ему необходимы постоянные тренировки. Или, скажем, приехал человек с севера, где все дома стоят на сваях. И вот теперь мается, бедняга, тоскует. И колотит самодельные сваи в городской квартире. Сосед почти не спал. Всего три часа в сутки слышался его храп, а после снова удары сотрясали стены, подскакивала на столе уцелевшая крышка чайника.
На третий день по стенам весело заструилась вода. Пришлось доставать сапоги с голенищами до пояса. Правда они не помогли, потому что кот Сенька – пять килограммов растревоженных нервов – спрятался в один так, что и кончика хвоста не было видно, и наотрез отказался вылезать. Я шлепал по лужам в носках, корветом бороздил квартиру, и рубашка парусила за спиной от крепкого встречного сквозняка. Как шлюпки, я сбрасывал на воду тазы и тряпки, и все больше склонялся к версии о водолазе в чугунных ботинках.
Потом пропал свет. Проводка искрила и нехорошо просвечивала сквозь стены. Сенька не показывался. Жив ли он там вообще? Удары не стихали. И я позвонил в полицию. Позвонил бы и раньше, но сосед спал, не хотелось его будить. Да и не дело это, когда полиция приходит на рассвете, не нужно.
– Вас не убивают? – заботливо спросила диспетчер.
Я успокоил, что все в порядке. Почти.
– Хорошо. А то я хотела отпроситься сегодня пораньше.
Голос звучал устало.
Через час зашел участковый. Не прибыл, не явился, а именно зашел, как заходят в гости к старому другу, без звонка и неловкости. Он участливо слушал меня, сокрушался. От ударов сверху вздрагивал.
– Очень я не люблю всего этого, – пожаловался он, – агрессию, негатив. А котика вашего можно погладить?
Вопрос удивил меня, но мало ли. Вдруг им пришло распоряжение сверху гладить всех подозрительных котиков на предмет ношения оружия?
– Погладьте, – говорю, – Сенька, ты живой там? Вылезай с поднятыми лапами!
– Ничего-ничего, я так.
Участковый ласково погладил сапог и отбыл разбираться с соседом, а я остался ждать у открытой двери. Удары прекратились, хотя плечи по привычке вздрагивали. Приглушенные голоса наверху обменялись парой фраз, и участковый лихо промчался мимо вниз по перилам. Я благодарно помахал вслед тряпкой.
Восхитительная тишина установилась в квартире. Она так мягко окутывала меня, так кружила больную голову, что я бессильно прислонился к стене и задремал. А разбудил меня…
– Галеев. У вас дверь не заперта.
Горбоносый и чернокудрый юноша опасливо протягивал руку:
– Помочь вам подняться?
– Лучше садитесь рядом, – простонал я.
Худой и неловкий, он совсем не походил на спортсмена, плетеные сандалии на ногах не имели ничего общего с чугунными ботинками, а прочный загар явно выдавал в нем южанина, значит, тоска по сваям тоже отменялась.
Галеев извинялся. Сбивчиво, стыдливо, но очень-очень искренне, шмыгая шикарным носом и вскидывая руки к сердцу, которое оказалось беззаветно предано науке. Физике и астрономии, если быть точным.
Он показал две гири для весов, большую и маленькую, но обе тяжеленные!
– Я бросал их вместе и порознь с разной высоты и замерял время.
Подброшенные им гирьки грянулись о паркет. Полетели щепки.
– Видели-видели? Они достигают пола одновременно, с постоянным ускорением!
– Поразительно, – заверил я, – А ну еще!
Он радостно подбросил гири еще несколько раз. По батарее застучали.
– С этим понятно. А вода-то откуда? Вы их в воду что ли бросали?
Галеев поскучнел и принялся гладить и почесывать молчаливый сапог.
– Это не я, – признался он, – сосед надо мной берет работу на дом. Определяет объем предметов, погружая их в воду. Примитивно, но действенно. А тут попался большой заказ, пришлось строить бассейн.
Еще раз извинившись, Галеев заторопился уходить. По секрету он признался, что стащил у домоправительницы ключ от чердака и теперь отправится на крышу наблюдать движение небесных светил. Мечта его жизни – открыть планету. Он уж и название приготовил – Алкеста.
– А почему Алкеста?
– Так звали мою сестру. Мы родились в один день и час, судьба отмерила ей всего десять минут жизни. Но ведь зачем-то они были нужны? Я назову планету в ее честь и буду верить, что за тьмой и пространством ждет меня родная душа.
Да, выражался он малость вычурно, но в целом был мне даже симпатичен. А что на этот счет думал безвестно канувший в сапог Сеня, осталось тайной.
Прощенный и сияющий, сосед так легко побежал вверх по лестнице, словно на сандалиях выросли крылышки. Но я вдруг вспомнил:
– Погодите, а что со светом? Почему он отключался?
– Это Коля из 56 квартиры, – Галеев опасно перегнулся через перила. – Он изучает электричество. Хочет из своего кабинета зажечь маяк на расстоянии, представляете?
А вот это вряд ли. Заброшенный маяк не подавал признаков жизни уже лет сто. Хотя маячный островок совсем недалеко от берега, добираться туда через подводные скалы крайне опасно, а для постоянного смотрителя и вовсе нет места. Все давно осыпалось ржавым прахом. Ничего у Коли не выйдет. А жаль.
Галеев не обманул, тишина настала умопомрачительная. Я спал изо всех сил, и свернувшись клубком, и развалившись не хуже Сеньки, спал, и снилось, что струйки воды с потолка набирают силу, соединяются в небольшие водопады, мебель неспешно плывет по комнатам, а за окном шумит океан, над ним восходит масляно-желтая луна, и там, где раньше стоял супермаркет, по волнам шлепает хвост горбатого кита. Я кинулся спасать Сеньку с его сапогом и проснулся.
Почти стемнело. Стены подсохли, соседи притихли в своих норках, и уличного шума не было слышно за открытым окном. Я снова позвонил в полицию. А потом настрогал бутербродов, взял термос с ромашковым чаем и сапог и вышел из квартиры.
Мой добрый друг Галеев уже был на месте, возился с телескопом, как с любимой кошкой (ах, Сеня-Сеня!). Чуть позже явился и участковый, молодцеватый и страшно довольный. Козырнул нам, потрепал сапог и ложный вызов оформлять не стал. Вместо этого он свесил ноги с крыши и уставился в морскую даль за городом. Алое солнце почти скрылось, но на его фоне еще виднелся сторожевик, курсирующий вдоль берега. Я понимал, конечно, что это современный боевой корабль. Но очень ясно видел внутренним взором, как раскрасневшиеся гребцы на его бортах синхронно взмахивают веслами и поют о дальней дороге, хитрых богах и морских чудовищах. Седобородый штурман в хитоне лежит на сложенном парусе и сличает небесные рисунки с картой созвездий. А найдя несоответствие, грозит провинившимся небесам.
– Как хорошо, что вас не убили!
Я обернулся. Мне улыбалась круглолицая девушка в полицейской форме. Она сжимала в руках чашку чая размером с небольшое ведро.
– Разделяю вашу радость по этому поводу.
– А меня, видите, пораньше отпустили. Котик у вас замечательный.
Она коснулась туфелькой Сенькиного убежища и упорхнула в другой конец крыши. Только сейчас я заметил, как много вокруг людей. На нашей крыше и на соседних. Продавцы окрестных магазинов, почтальоны, нянечки детского сада, лохматый дворник, собиравший во дворе космический корабль из старых труб. И вот что удивительно: все угощались моими бутербродами и чаем, крыша пропахла ромашками и колбасой. Как на всех хватало, ума не приложу!
Около получаса при свете городских огней мы разговаривали и по очереди смотрели в телескоп под ревнивым присмотром Галеева, который очень боялся, что кто-то раньше него заметит новую планету.
И вдруг резко потемнело. Электричество исчезло разом во всем городе.
– Смотрите-смотрите, начинается! – загомонила тьма десятком голосов. Только Галеев бурчал у телескопа:
– Отлично, без светового загрязнения я точно найду мою Алкесту.
Все мы, собравшиеся на крыше, придвинулись к самому краю, удерживая друг друга от падения и вглядываясь во мрак. Ветер стих, кровля тихонько вибрировала под ногами, в ушах звенело от напряжения.
И наконец, там, за городскими кварталами и набережной на каменистом островке за серым от вековой пыли стеклом вспыхнула яркая звездочка, осыпала подножье маяка искрами и загорелась уверенно и спокойно.
– Ура, получилось! – кричали мы. И я кричал тоже. Потому что страшно рад был, что гребцы и штурман не разобьются теперь о камни на своем легком кораблике и доплывут домой. Да, поначалу я сомневался, что все получится, но в конце концов, что тут удивительного? Всё ведь так близко. Маяк и кабинет Коли, зажженная им искорка и небесное тело, которое вот-вот откроет Галеев, я и седой мореход.
Один за другим зажигались фонари и окна, люди праздновали не свою, но важную им победу. Я почувствовал на ноге тяжесть и посмотрел вниз. На ботинке сидел невозмутимый Сенька и лопал украденную с бутерброда колбасу. Они тоже всегда были очень близки: Сенька и колбаса.
Огненная потеха
Вернувшись с обеденного перерыва, я сразу понял, что дело труба. Коллеги уже собрались и смотрели на меня выжидательно. Интеллигентный Пал Палыч щипал бороденку и перхал тощим горлом. «Сегодня ты, а завтра я», – слышалось в его кашле.
Из угла высовывалась крысиная мордочка Лидии, женщины пожилой, но так отчаянно молодящейся, что рыжие кудряшки вставали дыбом. Будучи существом бесполезным, она имела дачу по соседству с начальницей, охотно делилась рассадой, а однажды вырезала из шины ах, какого лебедя. Фотографии жуткой птицы были насильственно показаны всему департаменту. Дважды.
Наперерез мне двинулась неумолимая, как цунами, Марина. Марына, как сама она представлялась. Покачивая вразнобой черной гривой и необъятным крупом и слегка буксуя на поворотах, Марыночка нависла над угнетенным мной и сообщила:
– Сероженька, Галина Петровна прыглашает, зайдите.
Все, конечно, знали, что такое «приглашает». Когда «приглашает», а не «вызывает», очередной бедолага вываливается из кабинета с красными ушами и разбитым сердцем.
Нежно и мелодично прозвенела моя карьера, скатываясь по мраморным ступеням. А я пошел в кабинет. Сел на низенький диванчик, повинуясь начальственному кивку. Галина возвышалась надо мной, словно секретарь Страшного суда. Она долго сокрушенно качала головой, но от рожденья туповатый я так и не смог осознать вину и должным образом раскаяться.
– Ну вот, – наконец сообщила она. Я сделал вежливое лицо. – Шеф недоволен. Этот акт составлять было не нужно. Тендер должен выиграть Котов.
– Так вы ж мне велели!
– Знаю-знаю. Но я начальник, я не могу быть виноватой. Значит, виноватым будешь ты.
– И что теперь делать?
– Ну что тут сделаешь. Можешь подписать вот это, – она протянула бумаги, – и скрыться с глаз моих на неделю без содержания. Или уволим по статье. Что тебе лучше?
Она расцвела улыбкой, будто только что отменила крепостное право. Хотя большего рабовладельца еще поискать. Я всматривался в документы, подмечая, что все подписи, кроме моей, уже собраны.
– Котову отдать такой заказ? – ахнул я, но говорить старался тихо – знал, что Марына прядает ушами за дверью. – Да он же все испортит! Засыплет город щебенкой и скажет, что это соответствует проекту! Он реставратор как я балерина!
Галина одобрительно разглядывала меня. Примерялась, с какого бока лучше откусить.
– Не надо спорить со мной. Я по гороскопу лев. Поэтому не надо. Девочки в кадрах уже в курсе. А ты по гороскопу кто?
– Дракон.
– Ну вот, ну вот.
Я представил, как в кабинете появляются кудрявые мужички, чтобы отнести (нет, отнесть!) меня домой на боевом щите. Как они торжественно транспортируют мою помятую тушку по холлам и коридорам, и клерки салютуют отчетами. Молчать я, понятно, не буду. Затяну удалую казачью песню. Ребята вынесут меня на улицу и сгрузят у крыльца. Потому что сверхурочные, а они не нанимались.
В общем, я все подписал. Галина сыто порыкивала над бумагами, а я сбежал на свободу без содержания.
Поболтавшись немного в потоках питерского дождя, я адсорбировался в пабе, где и просидел до сумерек. Столик уже слегка поворачивался вокруг оси, как на сеансе спиритизма. Не худо бы вызвать прадедушку-полковника и спросить, как жить дальше. Предки всегда все это знают лучше нас.
В паб тем временем зашли одинаковые рабочие в серых комбинезонах и касках. Двое деловито сняли дверь с петель и унесли. Один, легко перекрикивая музыку, сообщил, что просит всех покинуть помещение, согласно постановлению… номер… пункту… Я не стал ждать. Забирают имущество за долги, что тут интересного?
Снаружи меня окатило запахом моря и арбузов. В воздухе висела мелкая морось, огни фонарей, окон, машин, рекламы отражались в каждой капельке, лужах и стеклах, рассыпались и дрожали. Город стоял у подножья гигантской кузницы, и невидимый за тучами мастер все бил и бил по наковальне, осыпая улицы искрами. Никогда Петербург не был для меня тусклым и серым. Никогда. Теперь Котов изуродует его. Разрушит и опошлит все, до чего дотянется грязными лапами.
С такими печалями я шагал по набережной и увидел его издалека. Сначала как размытое пятно, прилипшее к ограждению со стороны реки. Потом пятно оформилось в долговязую фигуру и шмякнулось мне под ноги.
Оказалось, подросток лет шестнадцати. Круглое лицо облепили черные волосы, белая рубашка с закатанными рукавами стала как вторая кожа, с потемневших джинсов бежала вода. Я не смог пройти мимо.
– Ты с ума сошел? Куда полез? Жить надоело? Не утонешь, так пневмонию схватишь! Бегом домой греться.
Но парень не думал подниматься, а лишь продолжал таращиться на меня. В шоке, наверное.
– Где ты живешь, далеко?
Я присел рядом и слегка встряхнул его. Он пожал плечами.
– А зовут тебя как?
– Не знаю.
Документов он при себе не имел, родных, друзей или соседей не помнил, где живет и чем занимается, не представлял. Помнил, как кинулся в воду за лодкой с людьми. Итого: тут у нас дезориентированный малолетний обормот с амнезией. И он видит во мне божество, которое решит все проблемы. Чудненько. Лучше этот день и не мог закончиться.
– Поднимайся, пойдем, – велел я, хотя понятия не имел, куда его девать, чтобы сдать с рук на руки и с чистой совестью отправиться спать. В полицию? Врачам? Или сначала высушить это чучело, пока, и правда, не схватил пневмонию?
Мы перешли дорогу (обормот шарахался от машин, пришлось тянуть за руку), свернули на проспект и оказались в праздничной толпе. Громыхала музыка, люди горланили, большие компании собирались вокруг музыкантов, летали разноцветные мыльные пузыри.
Точно. Только я мог забыть о трехсотлетии любимого города. Волшебная ночь, когда с треском ломаются подтаявшие столетия. Отличный подарок я преподнес ему в виде Котова.
Мы прорывались сквозь толпу, я, сам не зная, куда, уверенно тащил найденыша за собой. И тут снова увидел их – рабочих в комбинезонах и касках. Один пилил дерево, второй деловито отрывал от земли витую скамейку. Другие волокли в грузовик чугунную ограду. Интересно, их и ночью заставляют работать?
Найденыш послушно шагал следом, трясся и восторженно оглядывался. Но стоило нам свернуть в боковую улочку, он задергал меня за рукав, впервые произнеся связную фразу:
– Пожалуйста, давай зайдем сюда? Давай зайдем, дядька? Ревель! Там так красиво, так хорошо, зайдем!
– Какой я тебе дядька? – фыркнул я. Но согласился, что идея неплоха. Кафе «Старый Ревель» манило уютными огоньками и запахом кофе.
Внутри стояли всего три мощных деревянных стола, мы оказались единственными гостями. Стены были завешаны рыбацкими сетями, на столах громоздились корабельные фонари. Дощатый пол скрипел, как палуба. Для вызова официанта над барной стойкой висела рында, что привело обормота в полный восторг.
На зов явился бородатый боцман в морской форме и берете с помпоном. Он живо усадил нас у печки и организовал охотничьи колбаски, горячий сбитень и пирог с клюквой, а сам ушел на кухню, где сейчас же запел про «свистать всех наверх» и «море слабого не любит». Найденыш впал в совершенную эйфорию, от его высыхающей одежды валил пар, лицо теряло зеленоватую бледность и наливалось краской. Он уплетал ужин, повторяя на разные лады: «Ревель, Старый Ревель, я в Ревеле». Признаться, я тоже повеселел. Так здорово было сидеть в маленьком кубрике, греться у живого огня и смотреть, как оттаивает спасенный (уже казалось, что мной спасенный) найденыш.
– Дядька, а ты почему не ешь? – спросил он.
– Вот опять. Ну какой я тебе дядька? Сергей меня зовут, понял?
– Серж, – он понимающе кивнул, – у меня был однажды друг по имени Серж.
– О, и кем же он был?
– Адмиралом.
– Ничего себе у тебя друзья. И где он сейчас?
Я притих, боясь спугнуть проблеск памяти.
– Не знаю. Надеюсь, что где-то он все еще есть. Я Михайлов.
Я даже не сразу понял, о чем он.
– Что Михайлов?
– Это я. Меня так звали. Зовут.
Ответить я не успел: раздался страшный треск. Стеклянная стена кафе зарябила черными трещинами и осыпалась. Мы выскочили наружу. Боцман за нашими спинами остался невозмутимо убирать тарелки.
На улице было безлюдно. Нас встретила гулкая тишина, исполненная нервной дрожью. Надвигалось что-то неумолимое и равнодушное.
Белесое пятно показалось в начале улицы, стало расти, приближаясь. Земля вибрировала. Мы машинально отступили назад. Целая армия серых рабочих двигалась на нас. Они всё прибывали, печатая шаг, появляясь из переулков и тупиков, выходя из домов и магазинов. Они шагали по крышам и спускались по водостокам, заполняли балконы и козырьки. Нас захлестнуло и понесло людским течением, я заметил, как обормот вскинул руки к лицу, и его утащила серая волна. Сам я уцепился за фонарь, потому остался на месте.
Когда поток комбинезонов схлынул, часть рабочих задержалась на этой улице. Они принялись деловито и молча разбирать город: выкручивать лампочки из фонарей, сматывать обесточенные провода, снимать вывески и номера домов, разбирать ограды и с грохотом забрасывать в грузовик.
Какое-то хозяйственное безумие творилось вокруг. Но меня волновало другое. По центру мегаполиса блуждал потерянный подросток, который боялся машин и не помнил себя. Я торопливо шагал по проспекту, выискивая его в толпе. Между людьми сновали все те же серые рабочие. Трудились они на редкость споро, и я шел по резко изменившемуся Невскому – без рекламных щитов и дорожных знаков, без столиков уличных кафе. На перекрестке трое серых разбирали светофор. Машины сигналили, не переставая, играла музыка, гуляющий народ использовал всевозможные дуделки и трещотки, шум стоял просто невообразимый.
Но стоило пройти под аркой и ступить на Дворцовую площадь, звуки стихли. Словно тяжелая дверь за спиной отгородила меня от мира. Света луны над тихой и сумрачной площадью хватило, чтобы разглядеть две замершие друг напротив друга фигуры. Одна, долговязая и нескладная, была мне уже хорошо знакома. Я подошел. Шаги отозвались гулким эхом. Вторым оказался коренастый плотный человечек с круглым лицом, похожим на кошачью морду.
– Я еще раз сообщаю, – чеканил он, – у каждого города есть определенный срок службы, все прописано в технических характеристиках. Ваш был рассчитан на 300 лет. По плану Петербург, инвентарный номер 1703-с18, будет демонтирован и передан на временное хранение в запаснике. Когда подойдет очередь и появятся средства, выставим на новом месте.
Он угрожающе надвигался на Михайлова, но тот не двигался. Стоял, сжав кулачищи, скрежетал зубами.
– Я здесь хозяин. Отойди.
Кто бы мог подумать, что этот перепуганный парнишка способен приказывать так властно. Не только его противник, но и сам я машинально сделал пару шагов назад.
– Юридически нет, – человек-кот быстро вернул себе уверенность. – Создатель, хранитель – да, пожалуйста, но не собственник, нет.
На его громкий свист строем пришли серые, начали выкорчевывать камни из брусчатки и складывать их в ящики. Я потянул обормота за рукав. От человека-кота веяло угрозой, и почему-то я был уверен в его победе.
– А я? – вскрикнул найденыш, сбрасывая мою руку. – А я куда же?
Кот одним грациозным прыжком перелетел на подоконник музейного окна на втором этаже. Заливаясь счастливым смехом, он принялся дирижировать рабочими.
А те вывели сотрудников из Генерального штаба. Люди шли молча, не сопротивляясь. На них накинули грубые полотнища, перевязали бечевкой. Свертки нагрузили на детские саночки и повезли вон с площади. Изморозь ползла по рукам от скрежета полозьев. Я проследил путь санок, пока они не скрылись из виду, обернулся и ахнул. Генерального штаба больше не было. Едва-едва угадывался призрачный контур стен, за которым маячила и глухо шумела толпа, а само здание было сложено, как конструктор, и рабочие укладывали его части в коробки. Каждую заклеивали скотчем, надписывали инвентарный номер и увозили на санках.
Человек-кот, снова совершив чемпионский прыжок, водрузил на опустевшее место табличку «экспонат на реставрации».
Мой подопечный тем временем бросился на рабочих. Он молотил их кулаками, пинал, швырялся камнями из ящиков. Вот только руки и ноги соскальзывали с комбинезонов. Камни со стуком отскакивали от тел, а когда перед ними материализовался кот, и вовсе бессильно попадали на землю.
– Вы препятствуете нашей законной деятельности. Постановление, лицензия, договор – у меня на руках все бумаги.
Я решительно вышел вперед. На языке бюрократии мне тоже есть что сказать. Недаром в департаменте спину гну.
– Предъявите, – потребовал я, – на слово вам никто не поверит.
Кот вытащил из воздуха красную с золотым тиснением папку. Я погрузился в изучение бумаг, которые… уже видел сегодня утром. Я перечитал каждую букву, обвел взглядом каждый чертеж, но подписи, печати, протоколы – все было на своих местах, никаких сомнений в подлинности и законности. Найденыш таращил на меня совиные глаза.
– Вы Котов?
– Ну конечно, ну конечно, – кот пританцовывал на месте, – Изучайте, комар носа не подточит. А потом, уважаемый Серж, ваша подпись была решающей, а ведь вы человек чести. Не стали бы подписывать незаконный документ.
Я не знал, что стыд может быть физически ощутим, как голод или боль. Какими глазами теперь смотреть на Михайлова? Чем искупить свою вину? Ведь целый город…
– А долго, – я тянул время, – долго продлится реставрация?
– Здесь же все указано, – кот ткнул пальцем, – В течение 200 лет работы будут выполнены. Потом соберется комиссия, определит новое место. Опять на Земле, скорее всего. И все выставим в лучшем виде.
Михайлов побрел прочь. В лунном свете его горестная фигура истончалась и блекла.
Ярость резанула меня! Я горстью швырнул бумаги в кошачью морду! Я готов был к схватке, к удару, даже хотел его. Я бы сам охотно врезал себе! Но Котов сокрушенно качал головой.
– Уж вам ли не знать, дорогуша: уничтожать копии бессмысленно. Сила документа в его оригинале. И, скажу по секрету, эта сила пострашней любой магии.
Я схватил ближайшего комбинезона за лямку:
– Тебе что, вообще не жалко город?
Глаза рабочего были пусты, словно там, в кабине его головы, горел свет, но никого не было.
– Мне все равно, – ответил он и ударил кувалдой.
По мостовой ударил, а показалось, что по моим ногам.
Мы проиграли. Я уходил не оглядываясь, потому что не хотел видеть, как статуи кутают в мешковину, а колонны пилят, как какую-нибудь колбасу. Я вообще не хотел ничего видеть.
Михайлов нашелся у реки. Грозного величия как не бывало, передо мной снова стоял хрупкий подросток. Он разглядывал корабли, зашедшие в Неву для участия в праздничном параде. Я готовился оправдываться, отвечать на вопрос «Что ты наделал?», но этот обормот, улыбался! Нет, он восторженно сиял!
– Как они сделаны?
– Кто?
– Корабли! Теперь все так делают? Какое водоизмещение? Из чего оснастка? Какие ядра бросают? А шпангоут почему не украшен? Сколько один такой стоит?
– Я не знаю. Не понимаю в них ничего. Корабли. Военные. Ядра давно не используют. Стоят дорого очень.
И тут он опять полез через ограду, ну что за беда!
– Сплаваю посмотрю поближе!
– Куда? Вода ледяная! Утонешь! Ты на него не взберешься. Тебя пристрелят вообще!
Только последнее его и остановило.
– Да, пробормотал он, выключаясь, – должен быть часовой по уставу. Он не разрешит на борт.