Кот, который не хотел быть фамильяром

— Что?

— Мне некуда возвращаться, — сказал я. — Там борзые.

Марфа повернулась. Посмотрела на меня. Через плечо. С золой на руках, на носу, на веснушках.

— Значит, — сказала она, — останетесь?

— Значит, — сказал я, — придётся.

Я вылез из корзины.

Земляной пол был холодный, как лёд. Я поджал лапы. Огляделся. Нашёл место — на печи, на лежанке, где ещё, может быть, будет тепло. Запрыгнул. Лежанка была холодная и пыльная.

— Дрова есть? — спросил я.

— Есть немного, — сказала Марфа. — В сенях. Сырые.

— Топи, — сказал я. — Я замёрзну. Я не для этого климата создан.

Марфа затопила печь.

Печь дымила. Страшно. Дым валил в избу, а не в трубу. Марфа кашляла. Я кашлял. Мы открыли дверь — ту, что упала, — и дым медленно выполз на улицу. Потом печь прогрелась. Задымила меньше. Потом — совсем перестала. Огонь загудел. По избе пополз тёплый воздух.

Я лежал на лежанке. На пыльной, но уже тёплой. И думал о пуховой перине.

Марфа сварила кашу. Пшённую. На воде. Без масла. Без соли — соли не было. Поставила на стол миску. Себе. И — помедлив — вторую. Маленькую. Глиняную. С отбитым краем.

— Это вам, — сказала она. — Каша. — Помолчала. — Больше ничего нет.

Я посмотрел на миску. На пшённую кашу без масла и соли. В глиняной миске с отбитым краем.

Тридцать четыре года — сливки. Из фарфорового блюдца. С золотым ободком.

Я слез с печи. Подошёл к миске. Понюхал.

И съел.

Всю.

Это была худшая каша в моей жизни. И я был так голоден, что она показалась мне паштетом.

Наутро к Марфе пришла первая клиентка.

Я спал. На печи. Впервые за трое суток — по-настоящему. Мне снилась Дворянская улица, перина и фарфоровое блюдце. В блюдце были сливки. Я наклонялся, чтобы лизнуть, — и тут меня разбудил стук в дверь.

Не в дверь — в косяк. Двери не было. Дверь стояла прислонённая к стене.

На пороге стояла баба. Толстая, краснощёкая, в цветастом платке, в овчинном полушубке. С корзинкой. Из корзинки торчала гусиная шея. Живая.

— Марфуша, — сказала баба. — Ты вернулась? А мне говорили — уехала. В Самару. Насовсем.

— Вернулась, тётя Глаша, — сказала Марфа. Она сидела у печи и чинила своё пальто.

— Ох, хорошо-то как, — сказала тётя Глаша. И села на лавку. Без приглашения. — Ох, Марфуша. Беда у меня. С коровой. Зорька моя. Третий день не доится. Стоит в хлеву, на всех смотрит. Глаза — как у покойницы. Ничего не ест. — Она понизила голос. — Сглазили, Марфуша. Я знаю, кто. Пухова. С соседней улицы. Она на мою Зорьку давно зарится. На ярмарке смотрела — я видела. Глазищами своими чёрными.

Марфа отложила пальто. Посмотрела на тётю Глашу.

— Тётя Глаша, — сказала она. — Я ж не ведьма. Вы ж знаете. Это мама была. А я…

— Знаю, знаю, — замахала руками тётя Глаша. — А всё ж посмотри. Ты ж Аксиньина дочка. Аксинья моей корове в пятьдесят первом году вымя вылечила. Может, и ты чего. — Она достала из корзинки гуся. Живого. Белого. Гусь гоготал и бил крыльями. — Вот. Возьми. Это тебе. Вперёд.

Марфа смотрела на гуся. Гусь смотрел на Марфу.

Я смотрел на них обоих с печи.

Гусь. Живой. В качестве оплаты.

Евпраксия Тихоновна брала серебром. Однажды — золотым червонцем. Жена вице-губернатора дала ей кольцо с изумрудом. Никогда — гусями.

— Я посмотрю, — сказала Марфа неуверенно. — Тётя Глаша. Я посмотрю. Но я не обещаю.

Корова Зорька стояла в хлеву у тёти Глаши. Через три двора. Рыжая, рогатая, с белой звёздочкой на лбу. Стояла, опустив голову. Не жевала. Смотрела в одну точку.

Марфа вошла в хлев. Я — следом. Я сам не знал, зачем пошёл. Наверное, от скуки. Или от любопытства. Хотел посмотреть, как она будет позориться.

Марфа подошла к корове. Постояла. Посмотрела.

— Ну? — шёпотом спросил я. — Что видишь?

— Нитку, — сказала Марфа. — Тоже шёпотом. — Вот — от коровы к тёте Глаше. Толстая. Тёплая. Хорошая. А вот… — Она прищурилась. — А вот ещё. Тонкая. Чёрная. От коровы — туда. — Она показала в стену хлева. В сторону соседней улицы. — Как пиявка. Присосалась.

Я посмотрел. Она была права. Тоненькая чёрная ниточка тянулась от коровы — сквозь стену, через огороды, — на соседнюю улицу. И по ней что-то текло. Из коровы — туда. Медленно. Как молоко через соломинку.

Сглаз. Обычный, бытовой, завистливый. Евпраксия Тихоновна снимала такие за пять минут. Одним словом. Я видел сотню раз.