- -
- 100%
- +
Инесса Аркадьевна встала перед печкой — белой, в трещинках, огромной, — и закрыла глаза. Василиса почувствовала, как в комнате что-то сдвинулось. Ревизор смотрела. Смотрела так, как не смотрела даже Римма Гареевна — глубоко, профессионально, холодно. Как рентген.
Минута. Две.
Потом Инесса Аркадьевна открыла глаза. И на мгновение — на одно короткое мгновение — на её идеальном лице мелькнуло что-то. Изумление? Страх? Тоска? Василиса не успела понять.
— Лыков, — сказала ревизор ровным голосом. — Записывай. Узел регистрационный номер ноль сто восемьдесят три. Возраст — около трёхсот сорока лет. Мощность — высокая. — Она помолчала. — Очень высокая. Структура — нестандартная. Распределённая. Не соответствует ни одной из типовых схем Регламента. Источник питания… — Она запнулась. — Источник питания не определён.
— Как не определён? — тихо спросил Артём. — У меня на датчике вон какой фон.
— Не определён, Лыков. Узел черпает силу не из места силы, не из ведьмы и не из кровной линии. Он черпает её… — Инесса Аркадьевна посмотрела на Гроссбух на столе и не договорила. — Записывай: «не определён».
— Из людей, — сказала Василиса. — Он черпает её из людей. Из тех, кто сюда приходил. Из благодарности. Вы же видели.
Инесса Аркадьевна повернулась к ней.
— Круглова, — сказала она очень спокойно. — Я двадцать лет работаю в Департаменте. Я проверила сто сорок шесть узлов. Я знаю, как работают узлы. Узел — это механизм. Его можно измерить, оценить, оптимизировать и перенести. Всё, что нельзя измерить, — это поэзия. Поэзия не входит в мои полномочия.
И ушла в бабушкину комнату. Дверь закрылась. Загудел очиститель воздуха.
Артём посмотрел на Василису поверх ноутбука.
— Она врёт, — сказал он шёпотом.
— Что?
— Она врёт, — повторил Артём ещё тише. — Я с ней три года работаю. Когда она что-то видит, а записывать не хочет, у неё вот тут, — он показал на висок, — жилка дёргается. Сейчас дёргалась. Она увидела. Что-то она там увидела.
— Что?
— Не знаю. — Артём снял очки и протёр их краем свитера. — Но знаете, что странно? Она за три года ни разу не записала «не определён». Ни разу. У неё на всё есть графа.
С того дня ревизия пошла полным ходом.
Инесса Аркадьевна проверяла всё. Она измеряла линейкой расстояние от печки до стен. Брала пробы воды из колонки и пробы земли из-под крыльца. Пересчитывала банки на полке. Каждую. Подписывала на каждой маркером инвентарный номер, пока Фрол Евсеич не начал по ночам эти номера стирать. Она требовала у Василисы справки, которых не существовало: «Акт о передаче узла от предыдущей хранительницы», «Свидетельство о прохождении обучения», «Санитарно-эпидемиологическое заключение на банку „Совсем не трогать"».
Василиса сначала пыталась объяснять, потом спорить, потом просто молча кивала, как когда-то на совещаниях у Вадима Сергеевича. Помогало плохо.
Но хуже всего было с клиентами.
Клиенты продолжали приходить. Каждый день. И Инесса Аркадьевна, к их ужасу, на каждом сеансе присутствовала. Сидела в углу, на стуле, в белом костюме, с белым блокнотом, и записывала. Всё. «Время начала сеанса». «Время окончания». «Вид услуги по каталогу». «Стоимость». «Эффективность в процентах».
Первой не выдержала Зинаида Павловна.
Она пришла в среду с банкой огурцов — «просто так, по-соседски» — и с маленькой просьбой: у Геннадия Петровича разболелось колено, не могла бы Василиса «пошептать». Василиса пошептала. Колено Геннадия Петровича, судя по нитке, было в порядке; дело было в том, что он скучал по полётам, и тоска эта, как часто бывает у мужчин, ушла не в сердце, а в колено. Василиса подтянула к его нитке парочку воспоминаний — курсанты, небо над Волгой, рёв винтов — и колено, будем надеяться, должно было пройти к вечеру.
— Вид услуги? — спросила Инесса Аркадьевна из угла.
— Что? — растерялась Василиса.
— Вид услуги по каталогу. Лечение суставов? Снятие сглаза? Психологическая коррекция? Категория?
— Это… это просто колено.
— Значит, лечение суставов. Пункт четырнадцать-бэ. Стоимость?
— Нет никакой стоимости. Зинаида Павловна огурцы принесла. По-соседски.
— Натуральный обмен, — сказала Инесса Аркадьевна, записывая. — Опять.
Зинаида Павловна медленно повернулась на стуле.
Василиса, которая успела немного узнать бывшую завуч школы номер десять, почувствовала, как у неё холодеет спина. Так, наверное, чувствовали себя восьмиклассники, когда Зинаида Павловна медленно поворачивалась к ним от доски.
— Простите, — сказала Зинаида Павловна ледяным голосом. — А вы, собственно, кто?
— Ревизор Центрального собрания, — не поднимая глаз, ответила Инесса Аркадьевна.
— Я спрашиваю — вы кто? — повторила Зинаида Павловна. — По жизни. По-человечески. У вас имя есть? Мама у вас есть? Вы откуда?
Инесса Аркадьевна подняла глаза. Впервые на её лице появилось что-то похожее на замешательство.
— Это не относится к делу.
— Ещё как относится, — сказала Зинаида Павловна и поднялась. Она была ниже ревизора на голову, но в этот момент казалась выше. — Я тридцать лет в школе проработала. Я таких, как вы, видела. С проверками из гороно. Приезжали, сидели на уроках, записывали в блокнотики. «Время начала урока. Время окончания. Эффективность в процентах». А потом писали отчёты, что у нас дети плохо учатся. А то, что у Петровой мать пьёт, а у Сидорова отец сидит, и что Сидоров после моих уроков первый раз в жизни на вопрос ответил — это в блокнотик не помещалось. Не было для этого графы.
Инесса Аркадьевна молчала.
— Вы думаете, — продолжала Зинаида Павловна, — что Агафья Семёновна огурцы брала, потому что денег не умела считать? Она лучше вас считала. Она весь город наизусть знала. Кто кому сват, кто кому должен, кто с кем в ссоре. И огурцы брала, потому что огурец — это человек. Я эти огурцы сама сажала, сама поливала, сама солила. С укропом со своей грядки, с хреном, со смородиновым листом. Это я. Понимаете? Я в этой банке. — Она ткнула пальцем в банку на столе. — А в ваших деньгах кто? Никого.
Она надела пальто. Застегнула все пуговицы. Повязала платок.
— Василиса, спасибо за колено, — сказала она уже совсем другим, тёплым голосом. — Огурцы — тебе. А вам, — она повернулась к ревизору, — я бы двойку поставила. За невнимательность.
И вышла.
Калитка за ней издала такой торжествующий скрип, что с соседской яблони слетели две вороны.
Инесса Аркадьевна долго сидела неподвижно. Потом закрыла блокнот, встала и ушла к себе. Очиститель воздуха загудел.
— Ничего себе, — сказал Артём, который весь разговор просидел на веранде с открытым ртом. — Это кто?
— Соседка, — сказала Василиса. — Бывший завуч.
— Можно я её буду бояться? — спросил Артём.
— Нужно, — сказал Модест.
А вечером Василиса снова услышала. Из-за двери бабушкиной комнаты, сквозь гудение очистителя. Тихий, сдавленный звук.
На этот раз ей точно не показалось.
Луи, который теперь ночевал не в сумке у хозяйки, а на печке, привалившись лысым боком к тёплому Модесту (Модест делал вид, что не замечает), поднял голову и прислушался. Огромные уши повернулись к двери.
— Elle pleure, — тихо сказал сфинкс. — Она плачет. Опять.
— Опять? — переспросила Василиса.
Луи посмотрел на неё огромными голубыми глазами. В них больше не было капризности. Было что-то другое. Старое, усталое, кошачье.
— Каждую ночь, — сказал он. — Уже три года. Я её фамильяр. Я знаю.
И отвернулся, уткнувшись носом в чёрную шерсть Модеста.
Глава 4. Порча честностью
Эдуард Кириллович Пыжиков пришёл в четверг, в семь утра, когда было ещё темно, и постучал в окно так тихо и робко, что Василиса сперва решила, будто это ветка яблони.
Она открыла дверь — и не узнала его.
От розового, круглого, лоснящегося заместителя главы по ЖКХ не осталось почти ничего. Перед ней стоял похудевший, осунувшийся мужчина в старом пуховике, вязаной шапке и стоптанных ботинках. Лицо серое, щёки обвисли. Зачёс, лишённый ежедневной укладки, сдался и лежал на лысине жалкой мокрой прядью. Ни «Ленд Крузера», ни кожаной папки. Только полиэтиленовый пакет в руке.
— Здравствуйте, Василиса Андреевна, — сказал он. — Я принёс огурцы. Мне сказали, вы берёте огурцами. Я купил в «Пятёрочке». Своих у меня нет. Я ничего никогда не солил. Мне стыдно, что я купил в «Пятёрочке».
Василиса смотрела на него, не зная, что сказать.
— Можно войти? — спросил Пыжиков. — Мне холодно. У меня нет нормальной куртки. Жена забрала все мои вещи, когда уходила, и продала на «Авито». Я не обижаюсь. Я бы на её месте тоже продал.
— Входите, — сказала Василиса.
Он вошёл, сел на краешек лавки, сложил руки на коленях. Модест на печке открыл один глаз, посмотрел на гостя и, к удивлению Василисы, не зашипел. Луи рядом с ним высунул лысую голову из-под чёрного бока, принюхался и спрятался обратно.
— Чаю? — спросила Василиса.
— Да, пожалуйста. Я очень хочу чаю. Я уже два дня ничего горячего не ел, потому что у меня в квартире отключили газ за неуплату, а электрическую плитку я продал, потому что мне нужно было заплатить адвокату, а адвокат всё равно от меня отказался. — Пыжиков сглотнул. — Простите. Я не хотел всё это говорить. Оно само.
— Я знаю, — тихо сказала Василиса.
Она поставила перед ним чашку чая с чабрецом и тарелку с пирогом. Пыжиков ел жадно, торопливо, обжигаясь, и всё время извинялся. Из бабушкиной комнаты вышла Инесса Аркадьевна — в белом, с блокнотом — и остановилась в дверях, глядя на бывшего чиновника с выражением человека, увидевшего в стерильной операционной таракана.
— Это кто? — спросила она.
— Клиент, — сказала Василиса.
— Я Пыжиков, — сказал Пыжиков, повернувшись к ревизору. — Бывший заместитель главы городского округа. Сейчас под следствием. Я украл сто восемьдесят семь миллионов рублей с ремонта набережной. И ещё много чего. Вы очень красивая, но у вас очень злое лицо. Простите. Я не хотел этого говорить.
Инесса Аркадьевна застыла в дверях.
— Он не может врать, — объяснила Василиса. — Совсем. Это бабушкина работа. «Порча честностью».
Лицо ревизора медленно изменилось. Она подошла ближе, вгляделась в Пыжикова тем же профессиональным рентгеновским взглядом, каким смотрела на печку.
— Капельная правда, — пробормотала она. — Десятилетняя. Накопительная. С отложенным срабатыванием. — Она подняла глаза на Василису. — Это же… это запрещённая техника. Её в Регламенте нет. Её в Регламенте нет, потому что её никто не умеет делать. Последний раз её применяли в восемнадцатом веке, на губернаторе Казани.
— Бабушка умела, — пожала плечами Василиса.
Инесса Аркадьевна ничего не ответила. Только записала что-то в блокнот. Долго. Мелко.
Пыжиков допил чай. Поставил чашку. Посмотрел на Василису — и вдруг его подбородок задрожал.
— Василиса Андреевна, — сказал он. — Снимите с меня это. Пожалуйста. Я больше не могу.
И рассказал.
Рассказывал он долго, путано, перескакивая с одного на другое, — и совершенно, абсолютно честно. Как после фестиваля пришёл домой, и жена спросила: «Эдик, это правда, что про тебя говорят?» И он сказал: «Правда». И ещё сказал, что изменял ей трижды. С секретаршей, с сотрудницей налоговой и с риелторшей из Октябрьска. И что не любит её борщ. Никогда не любил. Двадцать восемь лет ел и не любил. И что её мама — невыносимая женщина. Он не хотел этого говорить. Оно само.
Жена ушла в тот же вечер. Забрала всё, включая кота, которого Пыжиков, как выяснилось, тоже не любил — он вообще котов боялся с детства.
Как на первом допросе следователь спросил: «Вы признаёте свою вину?» — и Пыжиков говорил четыре часа. Следователь исписал шесть протоколов и попросил перерыв, потому что у него кончилась паста в ручке.
Как дочь, которая живёт в Самаре, позвонила и спросила: «Пап, ты как?» И он ответил: «Плохо. Я тебя никогда особо не любил. Я больше любил сына. Но сын со мной не разговаривает, а ты позвонила. Я теперь не знаю, кого я люблю». Дочь бросила трубку и не звонила две недели.
Как он пошёл в магазин, и продавщица спросила: «Пакет нужен?» А он сказал: «Нужен. А ещё у вас тушь размазалась, и это некрасиво». Продавщица заплакала. Его выгнали из магазина.
Как он пошёл в церковь — впервые в жизни, — и батюшка спросил его на исповеди: «В чём каешься, раб Божий?» И Пыжиков каялся три часа. Батюшка в какой-то момент сел на стул, потом попросил воды, потом сказал: «Сын мой, хватит. Господь уже понял».
— Я не могу жить, — закончил Пыжиков. — Я не могу ни с кем разговаривать. Каждое слово — правда. Всё, что я думаю. Всё, что чувствую. Вы понимаете, каково это? Никто не может так жить. Люди не могут так жить. Мы все врём. Каждый день. Маленько. Чтобы не обидеть. Чтобы не поругаться. «Как дела?» — «Нормально». А у меня не нормально. И я не могу сказать «нормально». Я сказал вчера соседке, которая спросила «как дела», что я думаю о самоубийстве. Она вызвала скорую. Скорая приехала, спросила, думаю ли я о самоубийстве. Я сказал — думаю, но не буду, потому что трус. Они уехали. — Он вытер глаза рукавом пуховика. — Снимите. Пожалуйста. Я заплачу. У меня ничего нет, но я… я отработаю. Забор поправлю. Я не умею заборы, но научусь.
Василиса молчала.
Она посмотрела на его нитки. Их стало гораздо меньше, чем тогда, в августе. Серые, липкие, скользкие связи с откатами, с конвертами, с подписями — почти все оборвались. Остались немногие. Тонкая, серая — к жене. Совсем тоненькая, но живая, тёплая — к дочери в Самаре. Ещё одна — к сыну, натянутая, звенящая от обиды. И одна, очень слабая, бледная — к самому себе.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.