Провинциальный хоррор

«На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш вперед,

Рабочий народ!».

Издалека, ввиду удаляющейся колоны ему ответило уже затухающее:

«Месть беспощадная всем супостатам,

Всем паразитам трудящихся масс,

Мщенье и смерть всем царям-

Плутократам,

Близок победы торжественный час!».

6. Вилкин дома

Надежда Ивановна считала, что все плохое в жизни ее сына происходит по вине Данильченко. Так первую сигарету дал ему Данильченко, впервые выпил он на дне рождении Данильченко, с Любкой Токаревой его познакомил, опять же, Данильченко, а когда эта Любка поцеловала другого мальчика, кто подбил Степушку драться за школой? — Данильченко! Вот и в Гаражи его увлек Данильченко.

Два года назад Степан, который жил в Петербурге, готовясь к защите диссертации, ни с того ни с сего взял и вернулся в Пустоплюев. Надежда Ивановна сначала, конечно, обрадовалась — наконец-то сыночек оказался рядом — но потом огорчилась: сын ее был худ, бледен и печален. Он много молчал, о питерской жизни говорил мало, а про кандидатскую вообще не заикался. Надежда Ивановна с досадой решила, что в Питере Степушка влюбился в какую-то вертихвостку, и та разбила ему сердце. Тогда со всей яростью материнской любви она принялась опекать его и обхаживать. Готовила его любимые кушанья, оберегала сон, позвала гостей, чтобы сделать ему приятное, и всем рассказала, что ее сын теперь не хухры-мухры, а кандидат наук!

Однажды вернувшись домой, Вилкин застал за длинным, накрытым столом всех ближних и дальних родственников, друзей и знакомых. Надежда Ивановна, сияющая и румяная, на все лады расхваливала Степушкины достоинства, бросая пронзительные взгляды на двух незамужних дочек своих подруг. Все поздравляли кандидата Вилкина с успехом, пили за его здоровье, но сам кандидат, казалось, все глубже и глубже погружался в меланхолию. Наконец, пробормотав что-то, он выскочил из-за стола и скрылся в своей комнате. Когда же гости разошлись, случилось объяснение с матерью. Выяснилось, что никакой Вилкин не кандидат и кандидатом, равно как и профессором, ему уже никогда не быть. А почему не быть — Надежде Ивановне так и не удалось узнать. Она поняла лишь, что сына ее постигла какая-то тяжелая неудача. Она, конечно, расстроилась, немножко всплакнула, а потом рассудила, что не всем же звезды с неба хватать, зато теперь Степан при ней, на виду, и раз уж он оставил эти ученые затеи, так, может, вскоре женится, пойдут детишки… Эта мысль была даже приятнее, чем Степино несостоявшееся кандидатство.

Вскоре Вилкин устроился инженером на местную подстанцию и зажил самой обычной жизнью. Но хоть он и ходил на работу, хоть прилежно исполнял свои обязанности и ни на что не жаловался, выглядел при этом совершенно погасшим. И никакой юной Вилкиной спустя год рядом с ним не появилось. Зато в один из дней появился Данильченко, сказал, что Степку надо спасать — от чего? — Надежда Ивановна так и не поняла, — сгреб в охапку и уволок в Гаражи. Ключ от старого дедовского гаража по наивности дала ему сама Надежда Ивановна. И пошло, поехало! С тех пор дома Степана она почти не видела. Все свободное время он пропадал в Гаражах, а когда не пропадал, сидел в своей комнате, стучал по клавиатуре и чирикал что-то на бумаге.

На второй год пустоплюеевской жизни Вилкин оправился, глаза его заблестели, и кушать он стал с аппетитом. Надежда Ивановна приписала эту счастливую перемену неусыпной материнской заботе, и постановила в этот год Вилкина непременно женить. И тут снова появился Данильченко!

Был восьмой час вечера. Катюша Репина давно ушла — торт женщинам пришлось есть вдвоем, Вилкин присутствовал в их компании заочно, в качестве темы для беседы и фотокарточки на стене. Но Надежда Ивановна взяла с Катюши твердое слово, что та еще придет — а когда — Надежда Ивановна ей скажет, предварительно обеспечив Вилкино присутствие.

Наконец раздался звонок, Надежда Ивановна встрепенулась и пошла открывать. Но в дверной глазок она прежде всего увидела не Степушку, а Данильченко, а Степушка безвольной куклой болтался у него на плече.

— Степушка, что с тобой?.. — разохалась она, суетливо щелкая замками.

Данильченко перевалился через порог, таща за собой Вилкина.

— Ничего, Надежда Ивановна, все в порядке, — отдуваясь, проговорил он. — Выпили немножко, ну и развезло…

— Выпили?.. Как выпили?.. Степушка, ты же не пьешь!.. Ой, а это что?! Степан! У тебя же этого не было! — воскликнула она, дотронувшись до седого вихра у него над бровью, и заплакала.

Вилкин неопределенно промычал, лицо его было бледно и покрыто потом.

— Теть Надь, вы лучше дверь в комнату откройте. Я его прямо до кровати дотащу… — прокряхтел Данильченко, крепче перехватывая сползавшего Вилкина.

Надежда Ивановна метнулась к спальне сына и распахнула дверь, Данильченко доволок Вилкина до кровати и, как мешок, скинул на матрас. Надежда Ивановна кружила рядом причитая:

— Как же так, Степушка!.. Как же так!..

— Теть Надь, пару минуток дайте нам, — проговорил Данильченко.

— Ох-ох-ох!.. — покачивая головой, Надежда Ивановна вышла из комнаты.

— Степка! — тряхнул Данильченко Вилкина за плечо. — Ты понимаешь, что произошло? Ведь у тебя получилось! Слышишь? Эти пердуны старые говорили, что не получится, а у тебя получилось!

Он засмеялся.

— Ты маньяк, Егор! — ответил ему Вилкин, но, видя улыбку Данильченко, тоже невольно улыбнулся.

— Ага, маньяк! А ты — гений! Ладно, отдыхай, завтра поговорим! — и он на цыпочках вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Вилкин еще слышал, как охает мать, и как Данильченко успокаивает ее, убеждая не тревожить Степушку до утра, а затем провалился в глубокий точно омут сон.

Вилкин спал, и ему было хорошо, как в детстве. Тело словно нежилось в пуху, и Вилкин его почти не чувствовал, только ощущал сквозь сон, как длинные полоски теней щекочут ресницы, как веет сквозь приоткрытое окно ночная прохлада. Ни о чем он ни думал, ничто его не беспокоило, но вдруг, как рябь по воде, тревога прошлась по сердцу. Ему показалось, что в комнате кто-то есть.

Ветер колебал штору, и неясный силуэт сгустился и дрогнул около нее.

«Да нет же… — сквозь сон думал Вилкин, — это всего лишь мамин «декабрист», он колышется от ветра...». Но все же тень эта, большая и какая-то недобрая, сильно смущала его, и в конце концов он не выдержал, испуганно открыл глаза и сел в кровати. Он близоруко всмотрелся в сумрак и увидел, нет, не «декабрист»… Вот и сгиб локтя, и плечо… На стуле, около окна, подперев голову рукой, сидел некто и внимательно его разглядывал.

Вилкин онемел, как прежде он испытывал совершенное блаженство детского сна, так теперь на него навалился совершенный ужас детского кошмара.

— Ваши очки на тумбочке, Степан Николаевич, — услышал он насмешливый голос.

И пока он торопливо надевал на нос очки и заправлял дужки за уши, этот некто зажег сигарету, и в комнате крепко запахло табаком. Да, так же он курил и тогда, пренебрегая всеми регламентами и правилами. Для него даже специально поставили пепельницу на край стола. Остальные смотрели на это с извиняющими и подобострастными улыбками — великому человеку были позволены слабости. Даже Точина, не выносившая табачный дым, кашляла в кулак, но не решалась сделать ему замечание. И взгляд за завесой дыма был тот же, скупой, но с затаенной насмешкой.

— Вы?.. — только и смог произнести Вилкин.

— Я, — ответил гость и чуть выдвинул вперед крупную, уже седую голову.

Перед Вилкиным сидел Александр Данилович Валына, доктор биологических наук, почти нобелевский лауреат, бог всей кафедры, кумир доцентов и профессоров, оппонент Вилкина на защите.

— Что вы здесь делаете? — спросил Вилкин, лихорадочно соображая, как Валына мог оказаться в Пустоплюеве, а затем в его комнате. В комнату его, разумеется, пустила мать… Пришел, назвался профессором, хотел навестить… Но откуда он узнал?.. Неужели Егор?.. Или Ряхин?.. Может, за ним слежка?..

Вилкин нервно оглянулся, комкая в руках одеяло. Валына словно прочел его мысли и сдержанно усмехнулся.

— Вы, Степан Николаевич, кажется, серьезно продвинулись с нашей последней встречи, — проговорил он.

— Это не ваше дело! — машинально ответил Вилкин, одну за другой откидывая фантастические идеи появления Валыны.

И снова Валына понял, о чем думает Вилкин.

— Не стоит, — сказал он, — не стоит ломать голову над неразрешимыми задачами — я вам и прежде об этом говорил, помните?

Вилкин весь вспыхнул, вспомнив свою защиту и безмерность унижения, никогда прежде им не испытанного. Так говорил Валына, когда все уже было кончено, а Вилкин, потерянный, все еще стоял у трибуны и, как будто бы все еще ждал чего-то, пока члены диссертационного совета покидали кабинет.

Он открыл было рот, но Валына жестом, отклоняющим всякие пререкания, остановил его. И так же, как и в тот раз, когда Вилкин хотел возражать и не мог, он осекся при виде этого властного движения.

— Вы очень интересуете меня, Степан Николаевич, — сказал Валына. — Еще когда вы были студентом, я подумал: «Вот — фанатик! Этот пойдет до конца!». И надо сказать, вы меня не подвели. Мне очень нравится все, что вы делаете.

— Меня совсем не волнует, что вы обо мне думаете, — ответил Вилкин. — Как вы сюда попали?..

— Как? Да вы же сами меня впустили!

— Что?.. — растерялся Вилкин.

— Да, можно сказать, силком приволокли, притащили, чтобы показать свое изобретение — такой вы гордый.

— Ложь, — пробормотал Вилкин, путаясь в мыслях.

— Гордость в нашем деле неплохо, — продолжал Валына. — Это только так, на словах, мы все для науки стараемся, а на деле каждому до дрожи хочется лишь одного — признания, хочется сказать: «Я — первый!»…

— Признание у вас есть, — сказал Вилкин, бросив в конце концов строить бесплодные догадки. — Вам денег надо. Думаете, я не знаю, почему… почему вы меня раздавили?.. Вы грант взяли! И вы, и Перепилин, и Тяпчук… Системы обеспечения жизнедеятельности в экстремальных условиях… А тут я! Только моя идея, в отличие от вашей, работает! И вы уже тогда знали, что она будет работать! И Точина, которая давала только положительные отзывы на мою работу, вдруг стала говорить, что все это никуда не годится!.. Мне бы сразу сообразить, в чем дело…

— По поводу Точиной, тут вы сами виноваты. Зачем свои статейки с ней в соавторстве писали? Ваша фамилия еще и вторая в списке шла. — Валына сдержанно засмеялся и снова закурил. — Очень вы нервный, не умеете с людьми ладить. Ведь все можно было мирно решить, местечка вашего на кафедре вас, в конце концов, никто не лишал, ну и сидели бы себе тихонько, а там, глядишь, и договорились бы, мы б вас не забыли, с такой-то головой… А вам повоевать захотелось. Ну что, много навоевали? Письма какие-то писали — зачем?.. Только бумагу извели.

— Вы меня обокрали!

— Обокрали, пфф! А ваша научная работа разве где-нибудь зарегистрирована? А ваше изобретение разве запатентовано?

— Из-за таких, как вы, гибнет наука! Из-за таких, как вы, молодые ученые уезжают из страны!

— Да только вы что-то дальше своего Пустоплюева не уехали. А хотите скажу почему? Страшно это, как в холодную воду войти. Вы-то теперь уже знаете, что не всякую битву можно выиграть. Вот вы затеяли какую-то возню, а вышел пшик! На кафедре о том поговорили и забыли, а вам как досталось — а? До сих пор не оправились. Вы бы лучше брали пример с Жукова.

— С Жукова?

— Да, с Сергей Палыча. Уж до чего злой был — ну думали, издохнет, не сдастся! — а ничего, остепенился, присмирел, лучший лаборант! Битвы-то истощают!

— Все равно я буду с вами драться! — проговорил сквозь зубы Вилкин, хотел вскочить с постели, но запутался в одеяле.

Валына поднялся, оправил пиджак.

— Драться?

Он подался вперед и улыбнулся.

— Вы, верно, думаете, что я есть? А ведь меня-то и нету!

Вдруг он заколебался, задрожал и растаял.

Вилкин открыл глаза и резко поднялся на локте. Ветер колебал штору, от его прикосновения колыхались длинные щупальца «декабриста». Комната была пуста, и только мерно тикал на столе старый будильник и показывал без четверти пять.

Первые секунды после пробуждения Вилкину казалось, что все, случившееся накануне, такой же сон, нелепый и дикий, потом брякнул телефон, и он прочел сообщение от Данильченко: «Сбор в 07:30». В памяти живо всплыл Ряхин, распевающий песни прошлого века, и Вилкина охватила тоска пополам с паникой. Что теперь делать, он не знал. До встречи с Данильченко, Кульковым и Гроссмейстером оставалось всего два с половиной часа. Он встал, включил настольную лампу и, усевшись за стол, в величайшей задумчивости запустил руку в волосы. Какое-то время он смотрел в одну точку, потом взгляд его, растерянно блуждая среди клочков бумаги, скрепок и изгрызенных карандашей, наткнулся на маленькую коробочку с надписью «Сарматы 6х40». С удивлением он взял ее в руки, повертел, вытряхнул на стол содержимое. Неожиданно Вилкина захватила какая-то идея, правая его рука то ли по привычке, то ли от скуки принялась чирикать что-то на бумаге, лицо вытянулось и заострилось, глаза заблестели. Наконец он тихонько и довольно рассмеялся и даже присвистнул, никакой паники он больше не испытывал, да и вообще всякое мрачное чувство улетучилось из его души.

Спустя некоторое время, он, полностью одетый, потихоньку выскользнул из спальни и шмыгнул в сторону двери, но путь ему преградила мать.

— Степушка, а ты куда так рано? — удивленно спросила она.

Ее рыжеватые волосы были старательно накручены на бигуди.

— На работу, — брякнул Вилкин первое, что пришло в голову.

— Так сегодня же воскресенье, — недоверчиво проговорила она.

Вилкин забормотал что-то невнятное. Надежда Ивановна тоже забормотала что-то свое, торопливое и столь же невнятное.

— … так вот я и говорю, уедешь, а поговорить толком не удалось, телефон свой хоть оставь… Вот телефон, Степушка, — Надежда Ивановна робко и просяще протянула Вилкину какой-то клочок бумаги. — Ты бы позвонил ей, сынок.

— Кому? — не понял Вилкин.

— Катюше, Репиной… Вот ее номер…

Вилкин все еще стоял столбом, поэтому Надежда Ивановна изловчилась и засунула клочок бумаги в нагрудный карман его куртки. И так как сын не сопротивлялся, желая поскорее уйти, осталась этим вполне довольна.

— А как же кушать? — крикнула она ему вслед.

Но Вилкин уже несся вниз по лестнице.

7. Новый Ряхин

На въезде в город, под циклопической надписью «Я люблю Пустоплюев!» стояли трое, Данильченко, Кульков и Гроссмейстер. Данильченко мучительно зевал, и после каждого зевка встряхивался, говоря: «Брр!». Вчера, едва он переступил порог, как жена, разгневанная его долгим отсутствием, учуявшая к тому же «душок», сразу всучила ему в руки очень розового, очень толстого и очень похожего на него самого младенца — Петра Егорыча. У Петра Егорыча резались зубы, и он целую ночь ревел во всю крепость унаследованной от отца глотки. Гроссмейстер сосредоточенно грыз сигарету и скрашивал ожидание тем, что мысленно тасовал лежавшую у него в кармане колоду. Кульков скреб небритую щеку, покачивался с пятки на носок и обеспокоенно думал, как там его подворье. Пупков был хуже всех. Желтый, осунувшийся, измученный обострившемся со вчерашнего дня гастритом, он стоял в стороне, прячась за кустом боярышника, и нервно оглядывался.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Вилкин.

— У него спроси, — кивнул Данильченко в сторону Пупкова.

Пупков дернулся, его лицо перекосилось от спазма, в глазах проглянула тоска.

— Поехали уже! — сипло ответил он, делая при этом странное движение, словно хотел шагнуть вперед, но вместе с тем сильнее вжаться в куст.

В этот раз Пупков был не на служебном, а на личном автомобиле. Данильченко сел рядом с ним на переднее сидение, Гроссмейстер, Кульков и Вилкин втроем втиснулись сзади. Мимо заскользили пустоплюевские пейзажи: березки, кусты, буреломы, домишки… Чем ближе машина подъезжала к резиденции Ряхина, тем ощутимее становилась атмосфера легкого невроза. Кульков то и дело вздыхал и, меняя позу, повторял одно только «Мда...», Гроссмейстер погрузился в задумчивость, Данильченко молчал, Вилкину хотелось дорогой как следует расспросить Пупкова, но он не решался. Напряженно застывшая спина Пупкова, словно захрясшие на руле руки и даже складки на затылке, которыми Пупков смотрел на Вилкина, отвергали всякие вопросы.

Они подъехали к высокому забору, Пупков вылез из машины и связался с постом охраны. Ворота отворились, и за ними медленно, как видение, всплыл белоснежный дом в обрамлении нежно трепещущей зелени. Пассажиры Пупкова высунулись в окна, на миг забыв о гнетущих мыслях.

Дом благородных белых и канареечных цветов украшал портик, который пустоплюевские обыватели видели разве что на здании местного дома культуры. С той лишь разницей, что с аркады на них не смотрела чумазая Мельпомена с отбитым носом.

За домом открывался пасторальный вид на озерцо Синее, спуск к которому Ряхин огородил забором, так что, выйдя из бани, мог окунать свое распаренное тело, не смущаясь рыбаков, ошивавшихся здесь прежде. Над озером возвышался небольшой холм с беседкой, раньше известный как «Холм комиссара Горохова», пустоплюевского героя времен Великой Отечественной, теперь же холм именовался «Парнасом», и в хорошую погоду сюда подавали чай и кофе, удовольствию от которых мешали только необыкновенно злые комары.

Но самым удивительным среди всего Ряхиного владения был, разумеется, манеж. По манежу неспешно прогуливался серый в белых яблоках орловский рысак по кличке Колчак.

Пупков, не глядя ни на беседку, ни на орловца, двинулся прямо к дому, за ним несколько оробевшие Кульков, Гроссмейстер и Вилкин с Данильченко.

Внутрь они попали без лишних вопросов, и Пупков в молчании повел их анфиладою комнат. Сквозь стеклянную дверь первого этажа голубооко и грустно проглянул безлюдный бассейн.

Они миновали гостиную с поставленным прямо посредине пианино. На пианино лежали ноты. На стене была растянута шкура целой зебры с маленьким хвостиком и висел собственный, в полный рост портрет Ряхина. Далее были бильярдная, библиотека с книгами, подобранными московским дизайнером в цвет мебели, кабинет, весь покрытый глянцевым деревом, как гроб.

— Да, вот как буржуи-то живут… — неожиданно для всех нарушил молчание Гроссмейстер. Задрав голову, он разглядывал потолочное панно, изображавшее каких-то полуголых дев, плясавших вокруг увенчанного лаврами античного бога, поразительно похожего на самого Ряхина.

— Слышь, Савелий Петрович, — Данильченко ткнул в ребро Кулькова, — здесь бы пансионат открыть… Хоромы-то — ого!.. — он потряс в воздухе руками, не осмеливаясь, однако, поднимать голос.

— Или ферму... — задумчиво протянул Кульков.

— А звук-то — концерты давать можно!

Словно устыдившись собственной внезапной робости, Данильченко сложил руки рупором и гаркнул:

— Э-ге-гей!

— Э-ге-гей!.. — ответило ему эхо Ряхиного дома.

— У Виктора Андреича здесь музыкальные вечера бывают, — сдержанно проговорил Пупков.

— А ты откуда знаешь? — удивился Данильченко. — Погоди! У вас что здесь любительский ансамбль? Кузькин, вице-мэр, на скрипке играет, Слепин по экономическим вопросам в дуду дудит, ну а ты на свирели свистишь…

Данильченко рассмеялся, а Пупков тем временем остановился перед одной из комнат и, достав из кармана ключ, открыл дверь.

Они вошли в спальню. Первое, что бросилось им в глаза, огромная кровать под тяжелым пурпурным балдахином. Путь к кровати устилал богатый ковер, поверх которого была брошена чья-то спущенная шкура. Мрамором и полированным деревом блестел камин, перед ним стояло кресло и крошечный, как будто испуганный размерами остальной мебели, столик. Ему подмигивал прозрачными стеклами буфет, в котором янтарно переливались напитки. Диван с гнутой спинкой подсказывал, куда стоит присесть, отойдя от буфета.

Спутники Пупкова совершенно заблудились в комнате взглядом. Они смотрели на шторы, на полог, на камин, на шкафчики, и совершенно не видели главного. В углу, на стуле, неподвижный и сам похожий на предмет мебели, сидел хозяин дома.

Первым заметил его Кульков и вздрогнул от неожиданности.

— Мать честная! — вырвалось у него напополам с ругательством.

Остальные проследили за его взглядом и на мгновение остолбенели в молчании.

Ряхин сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в одну точку. Глаза его время от времени смаргивали, но делали это как-то механически, словно дворники протирали запотевшее стекло. По лицу ползала муха, но это, кажется, не доставляло ему никаких неудобств.

Вилкин снова почувствовал накатывающую волну ужаса. Ряхин был мертв. Цвет лица у него улучшился, за ночь даже выросла щетина, даже разгладились некоторые морщины, но человек в нем исчез бесследно.

— Когда у него срок заканчивается? — первым нарушил молчание Кульков.

— В следующем году, — просипел Пупков, не сводя с Ряхина глаз.

Кульков стал считать на пальцах, потом сдвинул панаму на лоб и поскреб в затылке. Получалось много.

— У него завтра совещание… — непонятно для чего добавил Пупков.

— Ну молчит! Ну подумаешь! — вмешался Данильченко. — Пел же, значит, и заговорит!.. Заговорит ведь?..

Он перевел растерянный, вопрошающий взгляд на Вилкина. Тот, словно очнулся, стал рыться в нагрудном кармане и наконец извлек маленькую коробочку, подписанную: «Сарматы 6х40». Вилкин вытряхнул содержимое себе на ладонь, но это оказались вовсе не сарматы, а крошечная плоская штучка с тонкими усиками, которую Вилкин зажал между большим и указательным пальцами.

— Вот, — сказал он, — нейрочип.

Все четверо смотрели на него с явным недоумением. Гроссмейстер загодя сунул в рот сигарету, приготовившись слушать.

— Это что-то типа радиоприемника, — пояснил Вилкин.

— В каком смысле? — не понял Данильченко.

— Мы сможем передавать на него сигнал, который он дальше будет распространять по синапсам головного мозга.

— Типа будем думать за него?

— Да.

Данильченко перевел взгляд на Ряхина, тот в ответ уставился пустыми рыбьими глазами. Данильченко передернуло.

— А сам он, ну, не может, что ли?.. — спросил он.

— Со временем вся биомеханическая система адаптируется, появятся поведенческие шаблоны… Возможно, даже… возможно…

— Ну, что возможно?..

— Возможно даже… независимое мышление…

Данильченко, Кульков, Гроссмейстер и даже Пупков снова посмотрели на Ряхина, как будто начисто не верили в такую возможность.

— Степушка, предположим, это твоя штука сработает, — несмело начал Кульков, — так что же это нам придется постоянно за ним следить?.. И на совещаниях всяких, и вообще?..

— Да, другого выхода нет, — ответил Вилкин.

— Да-а-а… — протянул Гроссмейстер.

Все думали об одном и том же.

— Да ладно вам! Чего носы-то повесили? — первым нарушил молчание Данильченко. — Савелий Петрович, ты же сам говорил, что каждая кухарка должна уметь управлять государством…

— Ну, положим, не я…

— Слушайте, мужики, у него срок в следующем году заканчивается — так?

— Так.

— Тогда все вообще просто, надо лишнего не высовываться — и только. Пусть делает то же, что и всегда, то есть ничего… Разницы никто и не заметит. А следить за ним будем по очереди… Оставить мы его сейчас все равно не можем: если он и дальше будет сидеть пень пнем, пойдут разговоры, начнут его обследовать и найдут эти Степкины…

— Нанороботы.

— Да! — эту хрень, короче, найдут… Нет уж, мужики, теперь либо пан, либо пропал!

Гроссмейстер и Кульков курили, обдумывая ситуацию. Лицо Пупкова было перекошено подлинным страданием. Вилкин чувствовал легкое головокружение, в котором ужас мешался с азартом. Ему уже хотелось, чтобы Данильченко убедил остальных.