Манная каша. Роман-буффонада. Перевод с лавландского
- -
- 100%
- +
– Клара сказала ты недавно купался в шампанском? – неловко завела разговор Грета.
– Нет, зачем? Я не хотел купаться, я его случайно пролил. Но сейчас я играл лучше, чем в Париже. Потому что вдохновение… Играть для друзей – совсем другое дело. Представь меня… – Марк покосился на спутника Греты.
– Ах, да. Марк, это – Ганс. Ганс, это – Марк.
– Ты ничего сбацал, старина, – похвалил Ганс, – хотя я бы на твоем месте не брался за Паганини. Тут тонкость нужна. И, пожалуйста, не лажай во втором акте, а то скучно слушать.
– Я постараюсь, постараюсь играть лучше, – заволновался Марк, – Вы, наверное, музыкант?
– Да, я – виолончелист… – скромно заметил Ганс.
– Виолончелист? – изумилась Грета.
– Странная девушка, – кивнул на нее Ганс, – не знает, чем занимается ее жених.
Возникла пауза, Марк смотрел на обоих удивленно и растерянно. Грета не могла поднять глаз, зато Ганс выглядел очень сердитым. Он нервничал и, казалось, не знал что бы такое выкинуть в следующую минуту.
Появилась Клара с подносом в руках.
– Всем манка с пивкой, Марку – без пивки…
– Мы уходим, – заявил Ганс и дернул Грету за руку.
Грета попробовала высвободить руку. Но Ганс настойчиво тянул ее за собой. Чтобы не вышло сцены, пришлось подчиниться.
– Я сейчас вернусь, – кивнула она друзьям.
Он заставил ее надеть плащ и выйти на улицу. Было черно, безлюдно, моросил дождь. Грета остановилась.
– Ну, в чем дело? – сердито спросила она.
– Мы должны уйти. Ты что, ничего не заметила? До чего ты наивна!
Грета молчала. Вдалеке прошуршал автомобиль. И опять все стихло. Потом в здании, словно внутри волшебной шкатулки, прозвучал долгий первый звонок.
– Я возвращаюсь, – всполошилась Грета, – как хочешь.
– Не оставляй меня одного. Пожалуйста, – жалобно проговорил Ганс, – разве ты не видела, как оскорбительно он меня разглядывал, этот классический музыкантишка, на что он намекал? Ты наивна, но я-то в этом разбираюсь. Он запал на меня.
– Чепуха, – запротестовала Грета.
Ганс, воспользовавшись ее растерянностью, увлекал ее все дальше по мокрой черной улице.
– Я буду верен тебе, – пообещал Ганс.
– Зачем ты врал? Врал, что ты музыкант и мой жених?
– Но это правда.
– Что – правда?
– Что я буду играть на виолончели и женюсь на тебе.
– Зачем, зачем ты не дал мне дослушать Марка, зачем устроил все это представление? Неужели нельзя, чтобы всё было хорошо? – наконец упрекнула она.
– Нельзя! Я себя уважаю. И с голубками не общаюсь.
– Не смей сравнивать Марка со всякими там птицами! – Грета захлебнулась словами и замолчала.
Дома Ганс упаковался в ее розовый махровый халат и улегся смотреть телевизор, а Грета принялась вытирать пыль. Она металась по дому, кусала губы, ломала пальцы и роняла метёлку. Она ненавидела процесс уборки пыли. Вспомнила, как Марк улыбался, и что сказал ему Ганс, и что сказал Ганс про него, бросила пыль и шагнула к Гансу.
– Послушай, – она забрала у него пульт и решительно обеззвучила телевизор, – послушай, мы с тобой катастрофически не сходимся характерами. Нам не стоит оставаться вместе…
Ганс метнул на нее презрительный взгляд.
– Тебе нравится унижать меня. Ты специально ждала, чтобы я сделал тебе предложение, чтобы притвориться, что я тебе не нужен.
– Я не ждала. Это недоразумение. Я не собираюсь замуж.
– Унижайте, оскорбляйте, преследуйте. Правильно. Все вы такие.
– Никто тебя не обижает. Все будет хорошо. Ты симпатичный, найдешь себе подходящую подружку.
– Я вернусь в свою комнату и сразу же перережу себе вены. А я так верил в тебя…
– Но почему именно в меня? Ты ведь жил до сих пор без меня, мы даже не были знакомы, и ничего, – запротестовала Грета.
– Я не могу жить один.
– Живи с родителями. Я ведь тебе чужая.
– Мама меня не любит. Папа меня истязает. Он берет жесткое махровое полотенце и натирает мне спину до крови. Он садист. Иногда он трет меня щеткой для пяток. В армии он мучил солдат. Теперь уволился в запас и отыгрывается на мне.
Грета сначала онемела от такого признания. До сих пор ей не приходилось видеть ни садистов, ни их жертв, и она не очень-то верила в их существование. Она полагала, что все люди нормальны, а их разнообразие касается только степени красоты, интеллекта и таланта. Те, кто не прекрасны, все равно по-своему хороши. Ганс сказал правду – она была до невозможности наивна.
– Как же ты ему позволяешь тереть тебя щеткой для пяток? – спросила она.
– Не могу же я поднимать руку на отца.
– Это все чепуха. Ты нарочно выдумал.
Ганс задрал полы халата. Грета ничего не разглядела на его стройной белой спине, но она, по правде говоря, боялась что-либо увидеть. Ганс усмехнулся.
– И так – с детства, – уныло признался он.
– А мама?
– Хорошо, что мама не знает. А то она бы придумала еще более изощренные пытки. Она умнее папы.
Ганс сморщил нос. Жалость к себе не позволила сохранить спокойствие, достойное повидавшего виды мужчины, сами покатились из глаз слезы. Глядя на него, Грета тоже заплакала.
– Ах, Гансик, я не знала, прости меня. Не ходи к ним больше никогда.
Грета обняла его.
– Никогда, никогда, никогда.
– Нет я пойду, – упрямо возразил Ганс, – я сын. Я люблю маму. Я пойду к ней завтра утром. Отец будет истязать меня, может быть, замучает до смерти. Но я пойду ради того, чтобы увидеть маму.
– Не ходи, – взмолилась Грета.
– Ты не имеешь права не пускать меня. Я не твоя собственность. Я предупреждал, я не собака. Я решил пожертвовать собой ради мамы.
– Но я не могу позволить этому грубому человеку истязать тебя. Я пойду с тобой. При мне он не посмеет.
– Ладно, пойдём. Я тебя познакомлю с мамой. Она очаровательная женщина. Самая красивая в Лавландии. И с папой. Он обаятельный мужчина. Его все уважают. У него красивый мужественный баритон. Когда он поет, женщины стонут… Он носит фамилию До-ручки, ту же, что и я!
– Манная каша! – воскликнула Грета, – я должна приготовить тебе манную кашу с апельсиновым соком!
В этот момент ей казалось, что в апельсиновом соке она потопит чудовищную несправедливость, в силу которой в мире могут происходить такие страшные вещи – по вине грубых садистов страдать их невинные дети.
5. Чай из незабудок
К массивным дверям особняка на Кисельной улице Грету и Ганса вела дорожка из розового мрамора. Грета ощутила робость перед этими дверями. Каждый кирпич особняка кичился благородством и вседозволенностью. Даже цветы в палисаднике выпендривались, непреклонные, как жесткие искусственные цветы…
После красочного повествования Ганса, после целой ночи откровений, жалоб и слёз, Грета поверила, что его семья – гнездовье вампиров, в существование которых она до сих пор не верила, настоящая семейка Адамс. Грета вся изрыдалась – рассказывать Ганс умел очень жалостно. Уже рассвет наступил, и будильник зазвенел, и только тогда изможденные Грета и Ганс, обнявшись, заснули, как сестричка и братик, брошенные в лесу. Грета не могла в этот день думать о рекламе и дизайне.
И теперь, ожидая перед парадным крыльцом огромного терракотового дома, Грета вспоминала сказку про Мальчика-с-пальчик. Брошенные в лесу дети пришли к людоедам. Если бы не Ганс, несчастный Ганс, похожий на побитую собачонку, Грета бы не нашла в себе мужества переступить этот порог.
А напротив, через дорогу, высился дом ещё ужаснее. Он был выше и громаднее, ярко-синий, он отливал сиреневым, а его крыша напоминала стеклянную сияющую призму. Ганс усмехнулся.
– Здесь живёт какой-то бездарь. Космонавт. Носится на синей тачке. Загораживает от моей мамы солнце.
Графиня Ариша Викинг вышла в золотом пеньюаре, расшитом павлиньими хвостами. На ногах ее сидели атласные золотые туфельки. Восточный, терпкий, одуряющий аромат духов исходил от нее. Казалось, она ждет в гости турецкую принцессу. Ариша сделала круглые глаза, увидев Грету.
– О! – сказала она. – Кто это? – пытаясь вобрать ее всю единым взглядом.
Грета тоже с пристрастием разглядывала Аришу. И не почувствовала ни малейшего неприятия. Графиня не произносила ни колкостей, ни учтивостей, она говорила просто и выглядела приветливо.
– Это моя невеста, – бросил Ганс.
И ушел в глубь дома, оставив женщин вдвоем. Гансу неотложно нужно было поговорить с отцом. Он поднялся в кабинет к капитану и спросил, не найдётся ли у него какого-нибудь старого ненужного зонта. До-ручки, как всегда, заметил, что Ганс слишком грязный, и что в таком виде не являются к родителям.
– Я мылся только вчера в ванной моей невесты, – заметил Ганс.
– Молчать! – возразил капитан.
Ганс покорно отправился в ванную, погрузился в чудесную хвойную пену, прикрыл глаза и попытался вообразить, что все хорошо и замечательно. Что он в родительском доме принимает ванну, за столом сидит и работает его отец, а его мать и невеста готовят вкусную манную кашу с пареной репой. Но громогласный окрик капитана прервал его грезы.
– Открой, баран!
Ганс повиновался, проклиная себя за бесхарактерность. Он открыл дверь, снова плюхнулся в пену и попытался вообразить то же, что и раньше.
– Почему не пользуешься мочалкой? – закричал отец.
Взял мочалку и принялся тереть ему спину, другой рукой ухватив за ухо. Мочалка была жёсткая. Пальцы сжимали ухо как железные щипцы. Ганс поморщился.
– Полегче, папаша.
– Помолчи, – капитан все азартнее тер спину Гансу.
– Мочалку-то намыльте, папаша, – взмолился он.
– Обойдешься.
– Ну хоть намочите ее водой, папаша.
– Помолчи!
Ганс еще в детстве, когда отец его мыл, плакал и кричал, чем раздражал мать. Потом Ганс понял, что отец умудрялся скрывать от жены свои садистские наклонности. Возможно, он дорожил ею. Но сын, беспомощный ребенок, маленькая копия красавицы-графини, ничего не мог противопоставить страшным инстинктам капитана, его можно было мучить безнаказанно.
Боль сделалась жгучей, как от сильного солнечного ожога, а капитан продолжал тереть.
– Ты не отец, а Мой-до-дыр! – не сдержался Ганс.
– Ты не сын, ты грязный баран, – парировал отец, – сейчас я буду мылить тебе шею.
– Я не люблю, когда мне мылят шею, – попытался возразить Ганс, но капитан уже схватил его за волосы и погрузил с головой в воду.
Когда Ганс наконец смог выбраться из воды и открыть глаза, он увидел отца, который наблюдал с садисткой ухмылкой, как смешно сын барахтается в воде. Самым неприятным было вытирание жёстким полотенцем. И именно оно больше всего нравилось отцу. Он даже напевал гимн Лавландии.
Когда Ганс, одетый и причесанный, вышел в кабинет, капитан уже сидел в Паутине. Он обернулся.
– Теперь с тобой хотя бы возможно разговаривать. Еще немного, и ты принесешь мне вшей.
Ганс молчал. Капитан открыл ящик стола, сгрёб немного денег и с кривой усмешкой протянул пригоршню сыну.
– Бессовестный, – сказал Лев До-ручки, – в шестой раз экзамены завалил. Сколько еще ты будешь сидеть у меня на шее?
– Мне не нужны ваши деньги, – с торжествующей улыбкой ответил Ганс, – они мне противны.
– С каких это пор? – изумился Лев.
– С тех пор, как обо мне заботится моя невеста! – похвастался Ганс.
– Что за чушь ты несёшь! —возмутился капитан.
– Почему у меня не может быть невесты? – обиделся Ганс.
– Хотел бы я взглянуть на эту мартышку! – скривился Лев До-ручки.
Графиня Ариша только плечами пожала, когда Ганс оставил её в дверях наедине с Гретой.
– Вот так мой сын представляет мне свою невесту, – с очаровательной грустной иронией произнесла она.
Грета улыбнулась. Теперь, когда она убедилась, что графиня – милейшая женщина и несчастнейшая мать, ей стало уютно в прекрасном особняке. Ариша пригласила ее в гостиную, приготовила чай из незабудок, подала в фарфоровых чашечках.
– Мне их подарила ее высочество принцесса Инга. У нее тонкий вкус, – невзначай заметила графиня.
И почему-то это обстоятельство – что чашечки имеют замечательную историю, связанную с королевским домом – доставило легкомысленное удовольствие Грете. Впрочем, теперь, когда она очнулась после ночи кошмаров, все радовало и веселило.
Ее удивляло, как сильно Ганс похож на свою красавицу-мать. Только она – такая воспитанная, утонченная, изящная, ясноглазая, а он – бездушный слепок, карикатура.
Грета с наслаждением почувствовала, что избавилась от Ганса, как от наваждения. Завтра, а может быть, и сегодня, его уже не будет в банке с мёдом. Она станет сама носить свой розовый махровый халат, смотреть телевизор, пить апельсиновый сок, мечтать, а главное – учиться. Каждый день посещать таинственную и желанную аудиторию, куда из-за каких-то глупостей она еще не смогла дойти. А Марку Клара как-нибудь объяснит это странное недоразумение. Клара умница, она все может объяснить.
– Я сочувствую тебе, Грета. Неужели правда, что ты решилась заняться моим дураком? – завела беседу графиня.
– Он пошутил, – Грета засмеялась, – мы едва знакомы.
– Я так и подумала! Разве может быть, чтобы девушка с такой чудесной ямочкой на подбородке поступила столь неосмотрительно? Не смущайся, разве сама не знаешь, какая ты хорошенькая? Мне жалко было бы, если бы ты досталась такому барану.
Вошел Ганс, графиня подала и ему чашечку чая из незабудок, продолжая расхваливать Грету.
– Какая она грациозная, ты посмотри, как она сидит, как держит ложку, как улыбается, как вьются ее волосы! А как краснеет! Такая девушка не пойдет за тебя, Ганс, потому что ты ни на что не годен.
– Только что мне это самое талдычил папаша. Может, не стоит? – отрезал Ганс.
– Тебе нужно повторять это всегда. Потому что ни одна девушка не станет связываться с тобой, и ты вечно будешь сидеть на шее у родителей.
– Чего вы от меня хотите? – истерически завопил Ганс. – Заведите себе собаку и мучайте ее. Я вам не собака.
– Как тебе не стыдно? – возмутилась Грета.– В таком тоне нельзя говорить с мамой.
– А вот так делать – можно?
Ганс задрал рубашку. Его живот, грудь, спина, были исцарапаны.
– Это папаша теркой для пяток.
Графиня взвизгнула.
– Иди отсюда и не показывайся мне на глаза, пока не заживут твои противные болячки!
Она вытолкала сына за дверь.
– Не обращай внимания, – проворковала графиня, подавая Грете тарелочку с красиво сервированной пареной репой, – его фантазия работает только в одном направлении.
Перед Гретиными глазами плыли чашечки, в ушах позванивали ложечки. Она нашла в себе силы вежливо отказаться от паренной репы. Извинилась, неуверенно встала и вышла вслед за Гансом. Он ждал ее в холле.
– Хочешь быть представленной моему отцу, капитану До-ручки? – съязвил Ганс, – он ждет. Обаятельный мужчина.
Они молча оделись, вышли под дождь и побрели домой.
– На тебя произвел впечатление вид крови? Какая же ты слабонервная, – хихикал Ганс, – это все пустячки. Бывает гораздо хуже. Когда он кусается своей вставной челюстью. Мне кажется, если бы я мог играть на виолончели, мне было бы легче смириться с действительностью.
– Обещаю тебе сделать все возможное, чтобы у тебя была виолончель, – поспешила заверить его Грета, – если понадобится, я попрошу тётю.
– А учитель? Ведь когда будет виолончель, понадобится ещё учитель?
– Я попрошу Марка позаниматься с тобой.
– На Марка я не соглашусь. Он не умеет играть и задается. И он будет ко мне приставать!
– Ах, да, я и забыла. Не переживай. Мы найдем другого учителя.
Дождь всё не унимался. Вечером зашла Клара. Если других людей струи дождя несколько приминают, делают смешными и беспомощными, то Кларе они придали блеску. Она сияла сильнее, чем обычно, если это только возможно! Сияли темные глаза – такие же, как у брата-виолончелиста, сияли волосы – темное каре, сияло черное платье, и сияли бесконечные браслеты на длинных змееподобных руках. И в руках этих она принесла цветы, которые излучали настоящее фосфорическое сияние. Она протянула букет Грете и расцеловала. А лавландцы, как финны или эстонцы, попусту не целуются.
– Что такое? – удивилась Грета.
– Марк мне все рассказал.
– Я не понимаю. Что рассказал?
Грета была смущена и встревожена.
– Тысяча троллей! Что ты выходишь замуж.
– И ты поверила? – прошептала Грета.
– Почему же нет? Люди иногда сходят с так называемого ума. Это вполне могло произойти вчера по дороге на концерт. Или во время первого, предположим, отделения. Ведь днем ничего такого ещё и близко не было?
Грета выглядела жалко. Но вся ее растерянность – ничто по сравнению с тем, что испытывал Ганс, топчась в прихожей. Он не знал, следует ли ему обидеться, надеть плащ и уйти – или лучше пока помедлить.
– Прекрати издеваться над Гретой. Я буду ее защищать, – нервно проговорил он, решив вести себя по-рыцарски.
Грета заметила, что они с Кларой проявили непростительное пренебрежение к бедному Гансу. Они уже нырнули в кресла, а он топтался в прихожей.
– Ганс, ты только взгляни, какие цветы принесла нам Клара! – весело заметила Грета.
– Это она тебе принесла. А меня обозвала сумасшедшим. За то, что я на тебе женюсь.
– Да нет, это меня! Меня она обозвала! – принялась успокаивать его Грета.
– Кстати, мои тебе поздравления, чудо! – обратилась Клара к Гансу. – Уверен ли ты, что принесешь так называемое счастье моей подруге? Ты об этом еще не думал? Конечно, успеешь подумать. Наверное, что-то в тебе всё таки есть, раз ты ей понравился. На свете ведь всякое бывает…
Ганс всё ещё недоумевал – нужно уйти и хлопнуть дверью, или, может быть, запустить в эту самоуверенную дылду чем-нибудь тяжелым?
– Клара, с ним так нельзя говорить. Он очень чувствительный, – предупредила Грета.
– А почему я должна думать о его чувствительности? – возмутилась Клара, – я волнуюсь… Что тут, в конце концов, происходит?
– Да ничего! Ганс вчера на концерте пошутил…
Чистая правда! Вчера Ганс всё напутал. А сегодня Грета пообещала ему виолончель, и ничего более…
– Так вы не женитесь? – уточнила Клара.
– Как ты могла подумать? Конечно, нет.
– Тысяча троллей! – Клара, с обычной своей непосредственностью, опять бросилась целовать Грету.
Ганс понял – пора обидеться и уйти. Но Грета вовремя спохватилась.
– Ганс, Клара принесла шипучую манку. У неё пробка очень опасная. Нам без мужской помощи не обойтись!
Он колебался. Но Клара неожиданно встрепенулась, бросилась к нему, и тоже расцеловала.
– Прости, Ганс, что я наговорила всякой чепухи. Я действительно поверила. Ну, а ты – так называемый молоток!
Извинения Клары были приняты. Ганс взялся за бутыль. Грета зажгла свечи. Фрукты и манная каша заиграли и заискрились в отблесках их крошечного пламени. Вскоре опьяненные девушки и разомлевший Ганс уже вели задушевные беседы. При свечах всё казалось уютно и весело. Клара смеялась.
– А знаете, почему так весело не жениться? Все еще предстоит. Впереди – обоз времени. И можно, так сказать, мечтать. Всякое бывает на свете. Хорошо мечтать! Вот и мы с Карлсоном тоже подумали…
– Надо же, – всплеснула руками Грета, – о чем?
– Карлсон – ничего мужичок, – одобрил Ганс, – не то что тот тип с виолончелью…
– Так застенчиво, так вежливо, так старомодно! Пожениться, переехать к нему на ферму. В общем, прощай парикмахерская!
Надо сказать, что нет в мире причёсок заковыристее наших лавландских. Многотысячелетняя традиция придаёт объем мысли в моде, и завихряется на наших головах особым образом. А самыми завёрнутыми ходят сами девушки-парикмахерши. Они презирают всех, у кого волос не густой, всех, кто недостаточно этот волос лачит, кто пренебрегает папильотками, муссами и пенками, всех мочалок, всех, у кого пробор, у кого лесенка или лохмы. Лысых они и за людей не считают. Крайние максималистки – эти чесальщицы. Клара, конечно, была среди них, как Карл среди фермеров – исключением.
– Я согласилась, – призналась Клара.
– Я так рада за тебя! – расчувствовалась Грета.
– Ну ты попала, – посочувствовал Ганс.
– Он чист и ясен, как утро в деревне, – улыбнулась Клара.
– Попса, – заметил Ганс.
– Это было трогательно, – возразила Клара.
– А по моему, отстой! – зло отрезал Ганс.
– Ну зачем так говорить? – чуть не заплакала Грета, – пусть лучше всё будет хорошо!
– Он просто трудный подросток, – засмеялась Клара, – теперь я его раскусила.
Ганс понял, что обидеться жизненно необходимо. Иначе он сам к себе потеряет всякое уважение.
– Я – подросток? – он вскочил на ноги, уронил стул, грозно поглядел на Клару, – в моем собственном доме так со мной разговаривать не позволю!
– Но это не совсем твой дом, – возразила Грета.
– Ты нарочно хочешь меня унизить, но я не позволю меня унижать, – угрожающе заявил он.
– Нет обижайся. Это ведь правда. Ты здесь два дня, а с Кларой мы рядом на горшках сидели. Здесь, – Грета указала в угол гостиной, – поэтому будь, пожалуйста, повежливее с ней.
– А мне она не нравится, так что выбирай, или она, или я.
Клара и Гретой переглянулись.
– Раз так, – ответила Грета, – я вынуждена выбрать Клару.
– Прощай, – сказал Ганс, – ты уж постарайся меня забыть, потому что я не вернусь.
Он вышел в прихожую, надел плащ, ботинки. Клара и Грета затихли, боясь помешать ему шорохом или вздохом. Он потоптался немного и ушел. Они услышали, как хлопнула дверь, и поглядели друг на дружку. Грета вздохнула так, словно у нее с плеч свалился огромный камень.
– Зря радуешься, – предупредила Клара, – он еще передумает.
– Нет, теперь с ним покончено, он очень обидчивый.
– Я бы и дня не выдержала с таким.
– Он мне чужой, почему я должна жертвовать ему всем? Из-за его трудного детства я еще ни разу не смогла пойти в Школу. А я так мечтала о рекламе и дизайне! Он пришел и все разрушил. Почему я обязана выходить за него замуж?
– Ты ему, наверное, пообещала, в какую-нибудь хорошую минуту? – Пожала плечами Клара.
– Ничего подобного! И у меня с ним не было ни единой хорошей минуты, – Грета потупилась, – но один раз я была недостаточно правдивой… Я не сумела прямо сказать, что он мне совсем не интересен… а даже наоборот, можно сказать, обманула его. Он подумал, что я в него влюблена.
– Ты лишила его невинности? – строго спросила Клара.
– Нет, не я, – испугалась Грета.
– Тогда забудь. А ведь всё эта сексуальная революция, так сказать, будь она неладна. Эх, жить бы в другой, отсталой стране…
– Вся моя жизнь из-за этого случая превратилась в кошмар, в сплошной стыд, – продолжала свои жалобы Грета, – вчера, когда он нахамил Марку, я чуть сквозь землю не провалилась… До чего мне было стыдно, Клара!
У Греты сделалось солоно в носу и в глазах.
– Ничего, Марк все поймет. Я объясню ему.
– Думаешь, он не обиделся?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.