Принцип Портоса, или Последний свидетель

– Что вы понимаете в искусстве? – бросила вдогонку Сашка и взяла себя за уши.

– А как вам уши? Ушки! – кривляясь, Сашка потянула собственное ухо к носу, чтоб разглядеть, и при этом страшно косила. – В конце концов, за большими ушами удобно прятать морщины, которые вспрыгнут лет через десять. Ах! – схватилась за сердце в ужасе Сашка. – Конечно, все лицо придется убирать… Стаскивать и пришивать за ушами к затылку! А рот? – Сашка так жутко скривила рот, что нижняя губа чуть не закрыла левый глаз. – А-а-ах! – она опять схватилась за сердце. – Так вот почему они поют под фонограмму?! Потому что кожа не пускает! Натянутая! Ах! И шея не поворачивается!

Этот кривляческий порыв был остановлен самым грубым образом. Со стороны кухни по дорожке к «певице» приближалась перекрашенная рептилия. Немой вопрос сквозил в ее взоре: «Вы тут меня не покусаете?» Но Сашка прочла обратное: «Ага, дорвалась наконец-то до настоящей пищи… Что может быть вкуснее маленькой девочки, мечтающей стать актрисой?»

– Кыш… – вяло отмахнулась Сашка и бросилась в дом.

И тут меня подкосило страшное подозрение. Даже уверенность. У меня просто сердце остановилось. Или не сердце, а что-то рядом, но все равно… Колени потеряли упругость, как будто из них выскочили шарниры. Я, как подкошенный, рухнул на четвереньки: так и есть! Ящик, старый посылочный ящик, в котором обитали перекрашенные ужи, валялся вверх дном, а неподалеку лежала фанерная крышка…

Иногда у отдельных филинов случаются такие большие и задумчивые глаза. Это обычно бывает, когда какой-нибудь лоботряс покажет птице кукиш вместо обещанной мышки. Вот именно такие глаза сейчас, наверно, были у меня.

Я полз вверх по яблоне и оттуда орал чужим голосом:

– Витька! Змеи сбежали!

Оказывается, ничто в мире так хорошо не будит человека, как весть о сбежавших змеях.

Словно электрический разряд большой мощности вышиб кровать из-под Витьки. Словно вихрь штормовой силы швырнул одеяло к потолку…

– Как?! – вопил Витька, скользя по морщинистому стволу яблони вниз: вверх путь был отрезан – там, среди недозревших яблок, мерцали мои розовые пятки.

– Сколько их было? – раскачиваясь на самой верхней и достаточно хрупкой ветке, спросил я у Витьки.

– Штук пять… кажется, – не отрывая глаз от земли, чтоб нечаянно не наступить босой ногой на рептилию, ответил Витька.

Ему кажется! Убью библиотекаря, чтоб не казалось! У меня с детства отвращение к рептилиям, как у некоторых, к примеру, к паукам! Ну и что из того, что ужи неядовитые!

Между тем на улице за забором стали останавливаться прохожие. Конечно, почему бы не полюбопытствовать, отчего это висит на дереве, рискуя сломать себе шею, человек в одних трусах?

Тем временем дядя Витя, прорычав боевой клич, который все по ошибке приняли почему-то за паровозный гудок, поднял лопату и сделал несколько фехтовальных выпадов. Он целил в рептилию кончиком «шпаги». И где-то с пятой попытки древко сельскохозяйственного инструмента припечатало хвост незадачливого ужа к грядке. Теперь дядя Витя с лопатой образовывал очень тупой угол, что лишало его устойчивости, но гарантировало некоторую безопасность.

– Ух, – сказал дядя Витя, потихоньку приходя в себя, и нервически хохотнул: – Хе-хе!

Из дома выбежали папа с оторванным подоконником, Сашка с сахарницей, в которой лежали деньги, и наткнулись на приплясывающего Витьку.

– Где, – спросил папа, – ползло?

– Штук шесть, – пролепетал невпопад Витька. – Кажется.

– Паша, – заметив соседа, воспрянул духом дядя Витя, – скорее, я його трымаю!

Тем временем желтокожий уж осознал, что ему наступили на хвост не из любопытства, и принялся метаться. Дядя Витя нехорошо побледнел. Еще бы! Когда шипящая пасть обиженной рептилии проносится в сантиметре от твоих ног…

– Витюша! – вскричал мой папа, наблюдая за дуэлью на соседском огороде с горячностью нервного спартаковского болельщика. – Поймали? Держите! Это же редкий, неизвестный науке экземпляр! Витька, энциклопедию на «зэ»! – приказал он и, вскинув подоконник на плечо, прямо по помидорным, уже достаточно затоптанным, грядкам бросился к штакетнику, намереваясь кратчайшим путем прийти на помощь дяде Вите.

А штакетник-то со вчерашней ночи был оторванный, и никто его гвоздями не прибивал. Представляете, как все рухнуло, когда папа с подоконником полез через него? Папу придавило, а Сашка не испугалась и храбро, прямо по забору, прижимая сахарницу к животу, подошла к папе. За инструкциями. У Сашки, наверно, в критических случаях мозги отключаются! Чуть отца не задавила! А у самой лицо такое вежливое…

Но тут ветер подул, и ветка, на которой я сидел, затрещала… У меня от этого треска внутри похолодело. Я бы слез, конечно, если бы не противно было наступить босой ногой на рептилию. Лучше, думаю, умереть в падении. Как птица. У меня даже слезы выступили на глазах от такой жизненной несправедливости…

Гляжу, прижатый к земле лопатой уж догадался, что покусать дядю Витю не получится: длины не хватает, если по гипотенузе рваться, по земле то есть. А если по катету, по черенку лопаты?.. Катет тупого треугольника всегда короче гипотенузы – вспомнил уж и пополз по черенку, торжествующе шипя и неумолимо приближаясь к незащищенным пальцам боцмана. Такой поворот событий вызвал у дяди Вити взрыв нервного хохота. И когда до пальцев оставались считаные сантиметры, он, как мужественный человек, выпустил лопату из рук. Та упала ему на ноги. И тут же желтый уж шлепнулся на обнаженные ступни моряка…

Есть такой прыгун Бубка. Он с палкой сигает. О нем еще в газетах пишут… Так вот, о нашем дяде Вите газеты не пишут, но он так прыгнул! Он просвистел в воздухе, как снаряд, и врезался в ворота. Если бы зеваки стояли не у нас под забором, а у дяди Витиных ворот, было бы несколько оглушенных инвалидов. А так, никого не задев, ворота пролетели немножко и брякнулись на дорогу. Только пыль фыркнула!

Тут уж и папа наконец-то выкарабкался из-под штакетника, выхватил у Витьки энциклопедию и, заламывая страницы, открыл на «Змеях». Он несся рядом с удирающей желтой рептилией, кричал, что если не определит вид и класс, то сделает из гадюки чучело, и колотил энциклопедией несчастную по затылку. Бедный уж мчался, совершенно одуревший от постоянных ушибов, не разбирая дороги, пока наконец не спрятался в фундаменте сарая… Там, в сырости и тишине, долго, наверно, сидел он, ощупывая хвостом шишки, вздувшиеся на башке от соприкосновения с энциклопедией на букву «зэ».

А потом я упал с дерева: ветка все-таки обломилась. Но я не испугался как-то… Не знаю… Как представил, что сейчас шлепнусь на гадюку, так у меня сразу все страхи пропали. Я упал в клумбу. Клумбы больше нет, потому что я упал точно посередине. Коленки взлетели к ушам. Земляной фонтан окатил меня до макушки. Какое у меня было ощущение? Никакого не было. Сами подумайте: сижу голый, как Миклухо-Маклай, черный от земли, весь в раздавленных георгинах, пахну глиной и цветами, и в голове кто-то лупит ложкой по кастрюле – дзинь… дзинь…

Тут все сбежались, кроме Витьки. Наверно, он понял, что я буду немедленно ему бить лицо за все приключения сразу. Вот только звенеть в голове перестанет и оранжевые круги в глазах расплетутся. Но я не успел отлупить Витьку. Едва все сбежались, как дядя Витя тут же попал в мышеловку. Щелкнуло – и боцман осел на землю, держась за щиколотку. Я сразу понял, почему Витька не приближается. Еще бы! Мы здесь, в клумбе, всюду мышеловок понаставили. Специально, между прочим, место такое выбрали, где люди не ходят… Представляете, если бы я, выходя из фазы свободного полета, с огромной силой уселся бы на нее? А? Вот это было бы ощущение!

– Когда у акулы, – дядя Витя опустился на корточки и принялся снимать мышеловку с ноги, – заведутся глисты и ее спытають о родственниках, якы не погнушаются поставить ей клизму… («Вот оно, ругательство! – догадался я. – Нужно срочно что-то делать! Запоминать как-то! Ну или, я не знаю… записывать!» У меня даже в голове прояснилось и звенеть перестало.) …так эта мордастая рыба, – продолжил дядя Витя с чувством, – вспомнит о своей внучатой племяннице двоюродной сестры шурина, который… (здесь я пропускаю красивое выражение, конкретно обозначающее тех людей, которые ставят мышеловки боцманам) …а также который при дворе Ее Величества Елизаветы Викторовны, королевы Соединенного Королевства, однажды… (здесь я снова пропускаю описание очень неприятного происшествия, которое случилось с шурином, когда тот ставил клизму лошади одного исторического лица с очень длинной фамилией, которую я, к сожалению, забыл).

Вот такое ругательство… Стало тихо. Лишь жужжали пчелы, которые летели ко мне со всех сторон, думая, что я медосборный, а это пахли налипшие на меня цветы.

– И вы так все время живете? – встряла вдруг Сашка, прижимая к животу пузатую сахарницу с деньгами. – С утра до ночи? Без дозиметра, в земле… Да?

– Да, – поморщился папа, ощупывая мою неразбившуюся голову. – Без дозиметра. И без ума. С утра до ночи. Наш ум в Кисловодске загорает вторую неделю. Минералку хлещет.

– Не впутывайте родственников, – покряхтывая, тяжело разогнулся дядя Витя и принялся зачем-то разглядывать мышеловку на просвет. – У меня странное впечатление, будто я на съемочной площадке очень умного фильма. – Тут дядя Витя выразительно покрутил пальцем у виска и выкинул мышеловку на улицу.

Тотчас над забором возникла раздраженная физиономия прохожего в модной фуражке.

– Может, вам штраф? Вы куда кидаете? – спросила физиономия, обводя нас, грязных, тоскливым взглядом, покрутила пальцем у виска и исчезла.

– Что я говорил? Вот и режиссер! – воскликнул дядя Витя, приглаживая на голове волосы. – Негры, змеи, режиссеры… Кино!

В воздухе витала неопределенная напряженность, когда хочется говорить бред, но никто не знает, с чего начать.

– А вас того… действительно уже снимали в кино? – подтверждая мое наблюдение по поводу бреда, спросила Сашка у дяди Вити. – Или только собираются?

Папа закрыл ладонями уши и принялся ходить вокруг меня. Вернее, вокруг того, что осталось от клумбы. Он ходил, как я не знаю что, но как что-то очень злое. Даже хуже.

– Пре-кра-ти-те! – взмахнув руками, словно собираясь лететь, вскричал отец.

И тут к нам пришла Мария Перевалова. Пришла и тихим стеснительным голосом сказала:

– У меня червяк в выварке. Д-длинный. Как шланг. Представляете? Никто таких еще не видел.

Мы не врубились. Тогда Мария объяснила:

– Я стирать собралась, поскольку… ну, немыслимое количество грязного белья накопилось. Понимаете, о чем я говорю? В выварке, в кастрюле такой… Большой такой, эмалированной. Ну я ее, естественно, открыла, а там полосатый червяк греется. Как хвост… Или шланг. Но с этими… с клыками…

По мере того как рассказ Марии Переваловой приближался к концу, лицо папы приобретало зеленоватый оттенок. И в тот момент, когда студентка сказала, что у червяка клыки, папа сразу стал пунцовым, метнулся к калитке – только сорванная щеколда, рассерженно фырча, ввинтилась в воздух.

– Вы энциклопедию забыли… – запоздало вспомнил дядя Витя, – на букву «зэ».

– Зачем ему? – Мария шмыгнула носом.

– Да он такой человек! – объяснила ей Сашка про папу. – Он для науки. Вы бы видели, как он змею лупил! Да! Правда! Он и вашу сейчас отлупит, не переживайте! Точно! Вот увидите!

Действительно, в следующую секунду за забором Марии Переваловой раздался металлический грохот. А еще секунду спустя в калитке появился запыхавшийся отец.

– Всё! – сказал он и гордо сложил руки на груди.

– Отлупили? – не поверила Мария.

– Всё выбросил к черту! – уточнил гордый папа.

– Что «всё»? – поперхнулась студентка. – Что выбросил?

– А всё! – радостно объяснил папа. – Червяка выбросил! Белье! Выварку! И вас сейчас вышвырну к чертовой матери! – переходя на крик, взвился папа. – Чтоб вы не шлялись тут, как тень! У нас тоже шланги с клыками! Если вам от этого легче! И негры! Да! И у нас тоже нервы, если вам от этого легче!

Только я не понял, почему это от наших негров и червяков Переваловой должно быть легче, но спросить постеснялся.

– Ясно? – продолжал папа. – А ваша эмалированная, как вы выразились, выварка валяется около вашего клозета. И где-то там ползает любимый ваш червяк! Всё!

Мария стала белая, как киноэкран, когда включают свет в середине фильма. Только ресницы хлопали, и с них сыпалась тушь.

И в этой наступившей ужасной тишине вдруг раздался удивленный голос Сашки:

– Все говорили, что здесь деньги, а здесь пусто. Даже ни рублика.

Мы уставились на Сашку, а та перевернула пузатую сахарницу, открыла крышку и стала трясти. А оттуда действительно не вылетело ни рублика, только замызганная бумажонка. Представляете? Я сразу все понял. Еще никто ничего, а я уже все. Иногда до меня быстро доходит. «Ну, – думаю, – это уже подлость со стороны Витьки – грабить, когда у всех нервы кончились. К черту такие игры», – думаю. И как тресну библиотекаря в левый глаз, без подготовки. Ух, долго я мечтал об этом событии! Со вчерашней ночи. Даже раньше. «Ну, – думаю, – это тебе за Анжелику, маркизу ангелов, а это за негра, ее слугу, а это за истерзанное сердце дядя Вити и его сардинку, а это…» Но тут Витька дал мне по скуле. И мы сцепились.

Я ему шепчу:

– Отдай деньги! Папу пожалей!

А он мне:

– Кто тебя просил грабить?! Я останавливаю игру и приключение!

Как я про приключение услышал, я прямо… я чуть не умер от злости!

Папа принес ведро воды и окатил нас. Расцепились мы, и я сразу хотел всем объяснить, почему я без предупреждения лупил Витьку, а дядя Витя вздохнул и говорит:

– Ну вот, началось помутнение рассудка. Дети всегда раньше реагируют, как более чуткие…

И так как у Марии Переваловой лицо пошло пятнами, специально для нее объяснил:

– У детей организмы более чуткие.

И уже тише:

– А сейчас и у нас начнется. Поверьте моему опыту…

Я, если честно, не поверил, но действительно началось. Знаете, какие бывают женские капризы? А я не знал. Теперь знаю. Теперь я буду осмотрительным.

Мария Перевалова нежно улыбнулась и ласково говорит Сашке:

– Деточка, дай, пожалуйста, мне эту забавную штучку.

Деточка отдала. Перевалова повертела сахарницу в руках и говорит:

– С очень большим вкусом сделано. Ручная работа. Восхитительная вещица.

И спокойно так, с улыбочкой, ка-а-ак шваркнет нашу сахарницу об угол дома – только осколки просвистели у виска. У нас с Витькой и у Сашки челюсти отвисли от удивления. А у папы и дяди Вити не отвисли. Вот что значит жизненный опыт!

А Мария Перевалова фасонисто цыкнула зубом, как отъявленная хулиганка, а не студентка, преобразилась вся и нахально заявляет:

– Дорогой сосед! Зарубите на своем носу, что за солью вы ко мне больше не приходите! И за спичками. И за таблетками от зубов. Только за цианистым калием приходите. И за мышьяком. И ветка вашей дохлой, кислой сливы делает мне тень, и можете считать, что она уже спиленная. И ваши гнусные куры, которые бегают сейчас в моем саду, можете считать, уже плавают кверху растопырками у меня в супе! И, чтоб вы знали, весь поселок с этой стороны улицы Мичурина называет вас жалким подкаблучником.

И Мария, гордо сложив руки на груди, прислонилась спиной к забору.

Вижу, папа начинает оглядываться, а ружья, к сожалению, под рукой нет. Поэтому он вежливо говорит Марии Переваловой:

– Вы можете так постоять секундочку?

– Хоть три, – отвечает нахальная Перевалова.

– Три не понадобится. Я вас за две застрелю, – говорит папа. И мне: – Макс, тащи немедленно ружье!

Ну я, конечно, сдрейфил (еще бы, в таком состоянии я вообще людей раньше не видел) и говорю:

– Папа, давайте понимать нервное состояние Марии.

А он:

– Я не психиатр! Я наоборот – застреливать собрался!

А Мария Перевалова:

– Так вы Печорин? Что же вы раньше молчали? Вы – герой нашего времени!

Не знаю Печорина, о котором болтала Машка, но наш папа действительно герой – такое терпеть от какой-то там студентки! И тут Витька все хорошо исправил.

– Если вас застрелит папа, – сказал он, – как же вы выйдете замуж, о чем столько лет мечтали? Только-только Петька-радиотехник вам попался, а вас уже убьют! И вы не испытаете семейного счастья. Вы, наверно, думаете, что женихи под заборами валяются? Вы не думайте. Я б на вашем месте дорожил жизнью, поймав неженатого мужчину с хорошей профессией.

Знаете, что тут с Переваловой сделалось? Ка-а-ак она зарыдает, ка-а-ак подпрыгнет! И к себе ускакала. И сразу стала ветку нашей сливы отпиливать.

А папа сказал:

– Спасибо, сын, за мужскую выручку. А то поодиночке нас бабы с мухами съедят…

И зачем-то поглядел на Сашку.

А Сашка испугалась и говорит:

– Я не такая.

А папа:

– Конечно, девочка моя… Господи!

И тут из него словно воздух выпустили. Обмяк он как-то и гладит Сашку по голове.

– У меня еще три литра пива в холодильнике, – неожиданно вспомнил дядя Витя.

А папа:

– Неси, а?

А дядя Витя:

– Хорошо. Только о женщинах…

– Не-не! – замахал руками папа.

А когда все разошлись, я поднял бумажку, которая выпала из сахарницы, а там маминой рукой написано: «Паша, брось чудить. Я деньги положила на сберкнижку, на твое имя. Книжка в комоде, в верхнем ящике, под носовыми глажеными платками. Твоя Наташа».

Ну, тут у меня просто ноги подогнулись. Вот это приключение! Да?

А потом мы сидели на террасе. Не знаю, сколько прошло времени. Никто не считал. Дядя Витя с папой в креслах пили пиво. Витька с фонарем под глазом сидел на табуретке и носком кроссовки гладил пол. Сашка лежала в купальнике на животе, прижавшись щекой к собственной ладони, и слушала шорохи…

Да, вы не забыли? Июль остановился на два дня. Облака в высоком небе толкались пухлыми животами…

– Хорошо, – сказал дядя Витя, поднимая стакан с пивом. Плавленый янтарь, верно, бывает такого же цвета…

А потом полетели курицы. Это Перевалова их ловила и из своего сада через забор в наш двор перекидывала. Ничего летели, но довольно шумно.

– Черт с ними, с птицами, – заметил папа, тоже поднимая стакан.

От нашей речки Самарки прилетел ветер, чистый и немножко прохладный. Именно такой, о котором я мечтаю всю зиму.

– Да, – вспомнил я и вытащил из кармана американский фотоэкспонометр.

Тот самый, что года два назад родители подарили Витьке. Они, наивные, надеялись, что Витька станет фотографом или хотя бы кинорежиссером. Но Витька не захотел… Теперь я экспонометр немножечко, незаметно для глаза, расплющил, чтоб стрелка дальше цифры «одиннадцать» не заползала.

– На тебе, Сашка, американский дозиметр. Дарю! От всего сердца.

Витька, конечно, глаза вытаращил, увидев свой прибор в расплющенном виде, но я его вовремя ногой незаметно двинул, чтоб не болтал.

– Какой у вас низкий фон… – вздохнула Сашка, поглядев на шкалу. – Даже не верится.

– Этот Портос! – разгорячился вдруг Витька. – Со своими принципами! У нас бы он пропал со своим мировоззрением. Надо же: дерусь – потому что дерусь! А? Приключение ради приключения! Надо же!

– В наше время только Портос со своей позицией и смог бы выжить, – не согласился папа. – Какое счастье: живу – потому что живу! А? Славно… Процесс нужно замечать. Смысл жизни не в цели, а в самой жизни.

Фыр-р-р! – перелетела через забор очередная курица.

– С точки зрения процесса – пиво тепловатое, – вздохнул дядя Витя и, отмечая приземление очередной курицы, сказал: – Что-то птицы низко полетели… Нэвжэ к дождю?

А папа сказал:

– Года через два она станет детским редактором в каком-нибудь издательстве. Ноголомательница движется в литературу.

– Кому вона ногу зломала? Петьке?

– Не видишь, половина курей… или как?.. кур? охромела? Хоть костыли привязывай.

И ночью действительно был дождь. Я не спал до утра и очень устал. А все получилось как? Конечно, я показал папе выпавшее из разбитой сахарницы письмо. Но это его не очень успокоило. Он сказал, что и кроме денег у нас хватает чего грабить. Тогда Витька очень срочно с грамматическими ошибками наклеил третье письмо: «Мы пИредумали вас грабить. УспАкойтесь. Ваш Друг». И без всякой конспирации положил в наш почтовый ящик. Но папа не заметил грамматических ошибок и к вечеру вынес из дома мебель. Папа сказал, что последнее письмо – это верх цинизма, и что его на такую удочку не поймаешь, и что раз уж суждено быть ограбленным, так хоть чтобы дети не пострадали. А мы как раз пострадали. Надо же было кому-то охранять диван, стиральную машину и телевизор, которые папа оставил у ворот. Мы с Витькой договорились, что вначале буду охранять я, а потом я его разбужу и он будет охранять до рассвета. Но получилось не совсем так, как договаривались…

По вечерам у нас обычно тихо. Изредка пролетают в клубах пыли одуревшие рокеры на мотоциклах. Но к ночи и они идут на посадку. Тогда слышно, как на дискотеке играет музыка. Ветер, и эхо, и деревья, и разные живые звуки комкают мелодию, отламывают от нее кусочки, расплетают на ниточки и гасят… И громкая дикая песня становится ручной и тихой. Лишенная громкоговорителей и микрофонов, мелодия облизывает крыши домов и листья деревьев, лишь изредка позволяя себе вскрикнуть… И опять вечер утопает в тишине…

Я сидел на диване, укутавшись в одеяло, и слушал. Папа, напившись пива и валерьянки, спокойно спал. Окно светилось только у Витьки, но и он сейчас уснет, дочитав очередной детектив. А я сидел. Деревья и дома на противоположной стороне улицы, постепенно наливаясь чернотой, казались силуэтами на светлом фоне неба. Стоял июль…

– Крек! Крек! – раздался тихий голос.

А я знаю, кто это. Читал в «Лесной газете» Бианки. Есть такая толстая книга. Это птица дергач пешком притопала к нам из далекой Африки! Представляете? Я вначале тоже не поверил. Каждую весну пешком из Африки! Невозможно представить. Через границы и моря, обходя большие города…

Потом на западе, там, где светился розовый горизонт, потемнело. И без всякого грома белая ломаная черточка кольнула землю – молния.

Потом пришла Сашка. В одеяле. Я хотел было прогнать ее, но передумал. Все-таки скучно одному, да и если человеку спать не хочется? Пусть сидит.

– Это чем пахнет? – спросила Сашка.

– Это цветами, – принюхался я.

– Это грозой…

И мы опять молчали и сидели. А на западе все гуще кололи землю молнии…

– А я вот иногда страдаю, – сказала Сашка.

Я ее сразу понял, и на душе у меня стало немножечко неуютно.

– Конечно, – задумчиво продолжала Сашка, – как это пришивать кожу на затылке, чтоб морщины с лица растянулись? Это же больно.

На западе тихонько загремело… Подул свежий ветер и опять стих. Потом пришел дядя Витя. Ему тоже не спалось.

– Душно, – сказал он, словно оправдываясь. – Душно, как в Сингапуре. Помню, я там тэж мучился. Помню… – Тут дядя Витя замолчал и крепко сжал ладонями лицо. – Но почему-то, помню, там было весело… Почему-то хорошо. Но душно.

– Еще бы, – тихо сказала Сашка. – В Париже тоже хорошо.

– Не поэтому, – сказал дядя Витя, и я ему поверил.

И Сашка тоже, наверно, поверила – такой голос был у дядя Вити.

Потом мимо прошагал Петр-радиотехник. Это он от Переваловой со свидания возвращался.

Когда затихли его шаги, Сашка сказала:

– Я не дамся. Пусть свисают.

Дядя Витя не понял, что свисает и откуда, и Сашка ему объяснила, что морщины.

Музыка на дискотеке закончилась…

Потом неожиданно пришла Перевалова. Как будто она каждый день сидела с нами на диване у ворот. Пришла и села. И сказала:

– Это была последняя капля…

Но это были первые капли: по листьям тихо застучал дождь.

– Я выхожу замуж, – сказала Перевалова.

Дядя Витя принес большой кусок целлофана, чтобы укрыть мебель, но дождь, так и не начавшись, кончился. Прошел стороной, над городом. Там полыхали молнии и гремело… А мы еще довольно долго сидели, пока на восточной стороне не стало краснеть… Июль ведь – светает очень рано.

А еще через некоторое время вышел папа. У него опять болел зуб. Теперь уже другой, но тоже от нервов. Он завел машину, и мы с Сашкой напросились с ним…

Пока ему рвали зуб, совсем рассвело. И опять назад с замороженной челюстью мы ехали очень тихо… Папа пооткрывал все окна, чтобы ветер продувал нас насквозь. Асфальт блестел после ночного дождя. Но упрямые поливалки все равно чистили город.

– Это только в нашей стране, – ворчал папа, – и дождь, и поливалки.

– Это наша достопримечательность. Пусть. С поливалками как-то спокойнее, – сказала Сашка.

Не замечаемое людьми солнце вставало над городом. Тополя напоминали кисти, перевернутые вверх мазилками… Сами мазилки наполовину окунулись в желтую краску – так испачкали их солнечные лучи. И дышалось легко… И было зябко от утреннего ветерка.

– А какой номер у нашей машины? – спросила Сашка.