Хлябь Обетованная. Свод

4.

... Он сидел на столе. Не за — на. Одна нога свисала, покачивалась, мягкий сапог чертил в воздухе ленивую дугу. Вторая поджата, пятка на краю. Руки на колене. Смотрел на неё, как отец смотрел на новую ассистентку перед пробой — прикидывал, сколько репетиций понадобится, чтобы не уронила реквизит.Невысокий. Плотный, но не грузный — из тех коренастых мужиков, которые никогда не бывают толстыми и никогда не бывают худыми. Лицо тёмное, подвижное, нос крупный, подбородок вперёд. Не красавец. Но и не из тех, от кого отворачиваешься. Что-то в посадке головы, в том как он чуть наклонял её набок — привычка слушать или привычка притворяться, что слушает. Волосы чёрные, коротко, седина на висках. Под сорок. Та же синева, что на ней — лазурит. Только у неё роба кололась на сгибах и топорщилась колом, а его рубаха до колен сидела как своя. Одна ткань, одна краска. Две разные истории. На плече — скорпион, серебряный, жало с пирамидальной заточкой. Такой же, как на спине её рубахи, только выпуклый . У сотника в бараке были три лычки, у патрульных — кулаки и башни. А этот носил насекомое. Красивое. Поблёскивало.— Когда попала?Зажурчало. Быстрое, мягкое, округлое — слога катились одно в другое, как камешки по мелководью. Она не сразу поняла — итальянский. Ухо поймало знакомый ритм, а в голове уже стоял готовый смысл, чуть запоздавший, как субтитры, которые догоняют картинку. Ей говорили, что потом привыкнешь, перестанешь замечать — все будут звучать одинаково, как будто весь мир говорит на твоём языке. Она пока не привыкла.Помолчала. Не потому что не знала — считала. Пальцы, жуки, барабаны. Местная арифметика, которая никак не ложилась в голову.— По-земному — где-то неделю. По-здешнему я ещё плохо считаю.Кивнул. Ни усмешки, ни снисхождения — принял и убрал.— Год смерти?Она запнулась. Не на вопросе — на слове. Смерти. Ей ещё никто так не говорил. В бараке все обходились — «когда попал», «когда случилось», «когда тебя». Никто не произносил это слово вслух. А он — буднично, как номер страховки.— Конец девяностого.Что-то мелькнуло в глазах. Пересчитал, убрал.Соскользнул со стола одним движением. Невысокий, но собранный, ничего лишнего. Показал на табурет посреди комнаты.— Садись.Она села. Табурет низкий, колени торчат. Он взял второй, поставил напротив, сел. Близко — колени почти упирались в её. Не для давления. Для дистанции.— Локти на колени. Руки вперёд, ладонями вниз. Вот так.Показал — сам сложил руки, вытянул. Она повторила. Неудобно, но терпимо.— Держать долго, минут пять. Поэтому локти на колени, иначе руки устанут и начнёшь дёргаться. Мне — помехи. Тебе — заново.Деловой. Сухой. Инструктаж перед процедурой, не разговор. Как техник, который объясняет, куда не совать пальцы.Его ладони легли под её — снизу, плотно. Тёплые, сухие, шершавые. Она вздрогнула — не от прикосновения, от того, как прикосновение было. Точное. Без лишнего давления, без заминки. Как будто он брал чужие руки тысячу раз и знал, где именно должен лечь каждый палец.— Сейчас закрой глаза и начни вспоминать. Не с драки. Раньше. С чего-нибудь до — пять минут, десять, неважно. Мне нужен разгон, без него картинка не встанет. Вспоминай спокойно, не торопись. Если начнёшь гнать — будет рябь.Она закрыла глаза.

... Пальцы длинные, тонкие, прохладные. Ухоженные. Не рабочие руки — ни мозолей, ни заусенцев. Циркачка, а руки как у пианистки. Кожа гладкая. Мадонна. Такие пальцы в Неаполе целовали бы, не спрашивая имени.Пикантная. Интересно, чего покажет.Темнота. Рябь.Потом — зеленоватый полумрак, стены без швов. Кадка. Деревянная. Гладкая.О нет.

... сидит на горшке, колени сжаты, смотрит вниз. Между ног — то, что между ног. Отжурчала. Сидит и пялится, как это исчезает. Серьёзно, сосредоточенно, как будто фокус разгадывает. Щупает дно пальцами. Нюхает...Цирк. Дю солей. Клоунесса бля. Пикантности показывает.Ярко. Забыл уже, как с новоприбывшими — краски свежие, чёткие. Через полгода потускнеет. А пока — каждая морщинка на теле, каждый заусенец на пальце.Рябь. Обрыв.... Рукомойник. Каменное корытце. Плещет в лицо, трёт щёки, лоб, за ушами. Руки быстрые, привычные — ритуал, не мытьё... Земные рефлексы, тело помнит то, чего здесь нет. Знакомо. Все через это проходят.За спиной, у кадок, — возня. Трое. Кого-то прижали к стене. Она видит краем глаза, не поворачивается. Фиксирует. Не вмешивается.Умная. Или трусливая. Или и то и другое — тут разницы нет.Дёрг. Обрыв. Перескок.... Барак. Проход между нар. Мужчина напротив — сутулый, узкоплечий. Очки земные, проволочная оправа. В руках — красное, маленькое, металлическое. Крутит в пальцах. Не разглядывает — держит. Она смотрит на его руки. Секунду. Две. Отводит глаза. Ложится...Темнота.... Барак. Потолок. Стебель между лопаток. Сто тел вокруг. Потом — звук. Бубнёж. Сопение. Цыканье.Троица. Сутулый на циновке, красный блик мультитула в руках. Здоровый — широкий, тяжёлый — бьёт в солнечное. Сутулый складывается. Очки — осколки по камню. Нога вверх. Ботинок — земной, подкованный.Она стоит в трёх шагах. Руки пустые.Ботинок в высшей точке. Здоровый на одной ноге. И — ...Рябь. Густая, плотная. Картинку рвёт. Что-то горячее, тесное — не образ, не мысль. Волна. Сырая, неоформленная, от которой заныли запястья и свело пальцы. Сальво попытался удержать — как зачерпнуть воду и сжать кулак.Потом — здоровый на полу. Затылок. Хряск.Между «ботинок вверху» и «затылок на полу» — провал. Шум. Ожог. И ничего.Сальво разжал пальцы. Тихо, аккуратно — как отпускают горячее. Открыл глаза.Девчонка сидела напротив, руки вытянуты, ладони вниз. Смотрела на него. Пыталась выглядеть спокойно. Ждала.

Ничего себе — цирк.Встал. Обошёл её — медленно, по дуге. Она не поворачивала головы, только спина чуть напряглась под робой. Скорпион на лопатке дёрнулся. Или показалось.— Ещё раз. Только давай с того момента, как легла на место. Горшков мне больше не надо.Пальцы на подлокотниках табурета сжались. Коротко, мелко. Побелели костяшки. Не повернулась, но он видел — по шее, по тому как дёрнулся кадык — проглотила.Убрал ей волосы со лба. Деловито, двумя руками — как убирают штору, чтобы не мешала. Положил ладони на виски, пальцы на лоб. Тёплая кожа, мелкая дрожь под подушечками.— Не дёргайся. Воспоминания всегда цепляются за моменты, где ты была включена. Где заостряла внимание. Ты там разглядывала — вот оно и всплыло первым. Не ты выбираешь, память выбирает. Я и не такого насмотрелся.Дрожь под пальцами стала тише. Не ушла — притихла.— Вспоминай. С лежанки. Спокойно.Пикантная. И нервная. Ладно, поехали....Барак. Потолок. Зеленоватый свет. Стебель между лопаток. Сто тел дышат вокруг...Стабильнее. Ровнее. Та же дорожка, но протоптанная — мозг уже прошёл здесь минуту назад и теперь шёл увереннее, без перескоков. Краски те же — яркие, свежаковские. Но без рывков. Плавнее....Звук. Бубнёж. Сопение. Цыканье. Троица. Сутулый на циновке. Красный блик...Сальво напрягся. Пальцы на висках чуть сжались — сам не заметил. Вот оно. Подъезжаем....Здоровый бьёт. Сутулый складывается. Очки — осколки. Нога вверх. Ботинок. Она стоит. Три шага. Руки пустые...Ну давай. Давай, покажи....Ботинок в высшей точке. Здоровый на одной ноге. И —...То же самое. Ожог. Волна. Густая, плотная рябь, от которой свело челюсть и заломило за глазами. Он попытался продавить — ухватить хоть край, хоть тень. Ничего. Каша. Горячий шум, а за ним —...Здоровый на полу. Затылок. Хряск. Тишина...Сальво снял ладони с её висков. Медленно. Постоял за её спиной. Потёр переносицу — ныла, как после мигрени.Та же дыра. Чистая, воспроизводимая, в том же месте. Не сбой. Не помеха. Не враньё — врут иначе, враньё он видит, враньё мутное, а тут не мутное. Тут слепое. Как засвеченный кадр на плёнке.Три шага. Руки пустые. Никто не толкал. Никто не бил. И здоровый — упал.Он обошёл табурет и сел напротив неё. Девчонка смотрела на него. Спокойно. Ждала. Точно так же, как пять минут назад. Цирковое — держать лицо перед залом.

Он обошёл табурет и сел на стол. Нога свесилась, покачивается. Молчит.Жар в щеках. Тупой, ровный, как от ожога. Он видел. Всё видел. Кадку, журчание, пальцы на дне. Её любопытство. Её голый зад на гладком дереве. И ей хотелось провалиться — прямо сейчас, сквозь этот табурет, сквозь пол, сквозь всю эту дрянь, которая называется миром.Отогнать. Не сейчас. Лицо. Держи лицо. Спина прямая, подбородок ровно, руки на коленях. Не дёргайся. Зал смотрит.Зала не было. Один итальянец на столе, покачивающий сапогом. Но автопилот работал — тело выпрямилось, дыхание выровнялось. Привычка. Что бы ни случилось — не ломай номер.Она пыталась прочитать его лицо. Подвижное, тёмное, закрытое. Нос, подбородок, складка у рта — ничего. Ни злости, ни сочувствия, ни брезгливости. Думает. О чём — не разобрать.Хмыкнул. Коротко, через нос.— Ну что. Твоей прямой вины я пока не увидел.Пока. Она поймала это слово, как ловят фальшивую монету на зуб.— Мне ещё надо пообщаться с остальными участниками. Ты первая на очереди была.Помолчал. Сапог качнулся — туда, обратно.— Но вот что я тебе скажу. Если бы ты осталась в стороне — этот конфликт закончился бы без таких последствий. Мультитул бы забрали, ну потрясли бы мужика — и разошлись. А сейчас один из смотрящих лежит с проломленной головой. Мелкая сошка, но при исполнении. Облечённый властью.Она открыла рот — что-то дёрнулось внутри, слово, возражение, — но он поднял ладонь. Коротко, без нажима. Как дирижёр, который останавливает оркестр.— Косвенная вина — на тебе есть. Это факт. Дальше всё зависит от того, как преподнести. Можно из тебя сделать чуть ли не героиню — девочка вступилась за слабого. А можно — подстрекателя, из-за которого город чуть не потерял ценный ресурс. Здоровые руки здесь на дороге не валяются.Сапог остановился.— Твою мотивацию до конца мне выяснить пока не удалось. Поэтому — расследование не закончено. Мне надо подумать. Встретимся ещё раз.Встал. Одним движением, как в первый раз. Подошёл к двери. Обернулся.— Пока — свободна. Иди в барак.Дверь. Коридор. Шаги.Она сидела на табурете. Руки на коленях. Тишина.Крючок. Она его чувствовала — между рёбер, холодный, тонкий. Не больно. Просто — есть. «Встретимся ещё раз». Не угроза, не обещание. Факт, от которого некуда деться.И одновременно — облегчение. Мутное, стыдное, как после номера, который чуть не сорвался. Не припёрли. Не сейчас. Сейчас она не смогла бы — ни упираться, ни идти на поводу. Упрёшься — разозлишь. А на поводу — куда? Чего он хочет? Интим? Может, это было бы самое лёгкое. В цирке она знала правила. Кто платит, тот заказывает. Понятно, привычно, противно, но понятно. А здесь — ни правил, ни цен, ни даже намёка на то, что вообще продаётся. Мир без прейскуранта. Хуже не придумаешь.Она встала. Ноги держали. Руки не тряслись. Нормально.Пошла к двери.

... Кахва Мехмета стояла на углу третьего кольца, там, где Кромь начинала подниматься и воздух делался суше. Пять столиков, низкие табуреты, навес, который провисал посередине — видимо, изначально был вылеплен криво, и теперь доживал свою кривую жизнь, пока не рассыплется. Мехмет стоял за стойкой — сухой, длинный, с усами, которые свисали ниже подбородка. Перед ним — жаровня. Песок в ней был горячим, и это было главное. Мехмет закрыл глаза, постоял — секунду, две, — и в песке начала проступать турка. Медная, пузатая, с длинной ручкой. За ней — вторая. Кофе поднимался медленно, неохотно. Но пах — настоящим. Густым, горьким, пережжённым. Мехмет помнил этот запах так, как другие помнят первую сигарету.Сальво сидел у дальнего столика, спиной к стене. Привычка. Нильс — напротив, на табурете, который под ним казался детским. Рослый и широкий, как пень. Скуластый, светлоглазый, лицо — плоское, обветренное, из тех лиц, которые не стареют, а сохнут. Золотой скорпион на плече тускло светился в зеленоватом полумраке. Молчал. Нильс всегда молчал первым — ждал, пока заговорят при нём.Бабка у него была нойда. Настоящая, саамская, из тех, что разговаривают с оленями и знают, когда человек умрёт, за неделю до того, как он сам узнает. Нильс рассказывал об этом один раз, коротко, без подробностей — как рассказывают про родимое пятно или группу крови. Факт, не история. Дар перешёл по крови, через поколение. Бабка — внук. Минуя отца, который был лесорубом и ничего не чуял, кроме смолы и водки.И дар у Нильса был — настоящий. Не сальвовский, натруженный, выжатый из земного опыта и помноженный на местную физику. А природный. Чистый. Как абсолютный слух у ребёнка, который никогда не учился музыке. Сальво не завидовал. Врал, что не завидовал. Потом перестал врать и просто принял — как принимают кривой палец или плохое зрение. Есть вещи, которые не лечатся.Мехмет принёс кофе. Две чашки, маленькие, толстостенные. Поставил молча. Турки — рядом, на глиняном блюдце. Пар. Запах. На секунду — как будто ничего вокруг нет, ни Кроми, ни полумрака, ни эрозии. Просто кофе.Сальво отхлебнул. Горячий, горький, с гущей на языке. Хорошо.Говорили о текучке. Барак четыреста двенадцатый — дебош, двое покалеченных, оба виноваты, оба в карцере. Патент трактирщика на седьмом кольце — похоже, поддельный, надо проверять. Жалоба на смотрящего в восьмисотых бараках — вроде трясёт свежаков, но свидетелей нет. Обычное дерьмо. Полторы сотни тысяч голов на десять нюхачей — по пятнадцать тысяч на рыло. Не продохнуть.Нильс слушал, кивал, ронял короткие слова. Привычный ритм — как два мастеровых, которые перебирают инструменты в конце смены. Ничего срочного. Ничего нового.Мехмет протирал чашки за стойкой. Кофе остывал.Момент подворачивался удачный. Сальво покрутил чашку в пальцах. Нужно вставлять. Сейчас. Главное — аккуратно. Этот лопарь тот ещё жук: заинтересуется — отожмёт, и глазом не моргнёт. А у Сальво нюх чесался — тема интересная, с неё может что-то выгореть. Кроме того, что и бамбина сама по себе хороша.— Да, кстати. В одной из сотен инцидент был. В принципе разобрался, ничего особенного. Смотрящий и двое его выкормышей из абортышей — трясли свежаков, отбирали земные вещи. Во время драки один из помощников упал, ударился головой. Будем списывать, наверное — овощ, второй день не приходит в себя. Сотник и второй в карцере, завтра рапорт.Нильс кивнул. Кофе, чашка, пальцы на краю.— Там свидетелем проходит одна свежачка. Ни при чём — стояла в стороне, шагах в трёх. Картинка сходится у всех. Достать его никак ничем не могла. Единственное — когда я её смотрел, на том моменте, где он падает, у меня в картинке какая-то каша пошла. Рябь, ожог. Прогнал дважды — то же самое.Нильс молчал. Долго. Палец на краю чашки остановился.— Какая сотня?— Семьсот тридцать седьмая.— Что за девка?— Канадка. Циркачка. Работала в цирке с отцом, номер с аквариумом. Утонула. Конец девяностого. Неделю как здесь.Нильс пожевал губами. Тихо, как будто пробовал слово на вкус, прежде чем произнести.— Так а ты что чувствовал? Ещё раз. Подробнее.— Ожог. Волна — горячая, сырая, неоформленная. Запястья свело, челюсть заломило. Пытался ухватить — как воду в кулаке сжать. Ничего. Засвет, и он уже на полу.Нильс помолчал. Отпил кофе. Поставил чашку — тихо, точно, как ставят фигуру на доске.— Может быть ничего. А может быть — интересный экземпляр.Пауза. Короткая, но Сальво почувствовал её кожей. Лопарь зацепился. Именно то, чего не хотелось.— Ну, в общем, понаблюдаю пока. Слушай, а что там по патенту на седьмом кольце — ты хотел, чтобы кто-то из наших съездил?Нильс посмотрел на него. Светлые глаза, неподвижные. Секунду. Две. Потом — кивнул.— Да. Пошли Марко, пусть глянет.Отпустил. Или сделал вид, что отпустил. С этим лопарём никогда не поймёшь — убрал в ящик или положил на видное место.Мехмет забрал чашки. Молча, привычно.Сальво вышел на улицу. Зеленоватый полумрак, тёплый воздух, гул Кроми. Народ тёк мимо — лазуритовые робы, бляхи, лица.

5.

… Ручка.Латунная, массивная, с тёмной патиной в углублениях — таких не делают уже лет пятьдесят. Она видела похожие в старых домах на Пренцлауэр-Берг, когда ещё была Стена и квартиры стояли нетронутые с довоенных времён. Ручка комода. Круглая, с мелкой насечкой по ободу. Пальцы легли на латунь сами — и не почувствовали ничего. Ни холода, ни тепла. Как будто у металла отняли температуру.Комод. Тёмный, тяжёлый. Кровать — высокая, с прямым изголовьем. Бельё крахмальное, натянутое. Стул, столик, кувшин с водой. Стены — гладкие, цвета слоновой кости. Ни картины, ни зеркала, ни окна. Немецкая гостиница из бабушкиного времени — добротная, дорогая, мёртвая. Каждая вещь на месте. Ни одна не жила.Она стояла посреди этой комнаты голая, босая, и ловила себя на том, что пальцы всё ещё гладят ручку комода — единственное, за что зацепилось тело в этой аккуратной, безупречной коробке без воздуха. Не без кислорода — дышалось нормально. Без другого. Без сквозняка, без звука за стеной, без занавески, которая шевелится. Без всего того, что делает комнату частью мира, а не куском, вырезанным из него.Тот, в белом, даже не дошёл до конца шеренги. Отпустил её прядь, постоял — секунду, две, — и развернулся. Не посмотрел на девушку справа. Не посмотрел на следующую. Ушёл, и квадратный двинулся за ним — на два шага позади, ни на полшага ближе. Никто в зале не шевельнулся, пока оба не вышли. Не шелохнулся. Как будто выдохнуть можно было только после того, как закроется дверь.Некоторых увели. Куда — она не видела. Её оставили стоять. Одну, голую, посреди пустеющего зала с барельефами и бельмастым глазом на стене, который смотрел и не моргал. Потом появился человек — невысокий, в длинной светлой тунике до щиколоток, из тонкой ткани, которая не была ни хлопком, ни шёлком, ни чем-то, чему она знала название. Жестом показал — идти. Она пошла.Коридоры. Гладкие стены, тот же ровный свет без источника. Поворот, ещё поворот, дверь, снова коридор. Она считала повороты — привычка, въевшаяся глубже имени. Четыре направо, один налево, лестница вниз — восемь ступеней, — прямо, ещё дверь. Босые ступни на полу, который не был ни холодным, ни тёплым. Человек в тунике шёл впереди и ни разу не обернулся, как будто заранее знал, что она не побежит. Некуда.Привели. Показали комнату. Дверь закрылась.Кто он.Мысль пришла не сразу — сначала тело осваивалось с тишиной, с неподвижным светом, с латунной ручкой под пальцами. И только потом, когда пальцы перестали искать, а ноги привыкли к полу, — внутри шевельнулось.Кто он. Тот, в белом, с золотым диском на груди, с печаткой на указательном, с привычкой квадратного держаться на два шага позади. Тот, при ком не шевелятся. Тот, кто осматривал её — не как мужчина, а как хозяин, проверяющий, всё ли на месте в новой покупке. Рука на ягодице, пальцы на груди, прядь на указательном — медленно, по-хозяйски, как трогают то, что уже принадлежит.Может быть, он и есть главный. Может быть — сам император. Здесь есть император. Это она уже знала — услышала в первые дни, между обрывками чужих разговоров на циновках, между бормотанием и плачем, между чужими смертями — мелкими, нелепыми, обыкновенными.Что-то внутри сжалось. Не в животе — глубже, под рёбрами, там, где когда-то было что-то, похожее на уверенность в завтрашнем дне. Если это император — то что? Что это значит для неё? Масштаб скручивался в голове, как воронка, и на дне этой воронки было что-то, от чего хотелось зажмуриться. Она оборвала. Гадать — не сейчас. Гадать — это терять опору, а опоры и так нет, и каждая мысль в эту сторону утаскивает в какое-то оцепенение, вязкое, ватное, из которого потом придётся выдирать себя за волосы.Сейчас. Здесь. Что есть.Она отпустила ручку комода и села на кровать. Пружины не скрипнули — или скрипнули, но так тихо, что тишина комнаты проглотила и не заметила. Бельё под бёдрами — гладкое, крахмальное, прохладное. Голая. До сих пор голая. Ни трусов, ни майки, ни тряпки. Чужая кровать, чужая комната, чужой мир — и даже прикрыться нечем. Вся её одежда, всё, что осталось от той жизни, — осталось там. В том месте, где были циновки, и тела, и бормотание, и те, которых здесь звали — она вспомнила и дёрнула уголком рта — абортышами. Выкидышами.Достойное название.Стук. Короткий. Костяшками — два удара, сухих, деловых. Она дёрнулась, выпрямилась, руки — машинально — легли на колени, прикрыли. Ответа никто не ждал. Дверь открылась.

Мужчина. Невысокий, сухой. Сорок — сорок пять. Определение щёлкнуло само — носогубная складка, шея, руки, — холодной привычкой, вбитой в серых кабинетах на Норманненштрассе. Залысины, быстрые глаза, ухоженные пальцы. Взгляд скользнул по ней — вниз, вверх — без интереса, без похоти. Как по предмету, который нужно оценить. Она узнала этот взгляд. Профессиональный. Сама так смотрела. Одет не бедно, не богато — тёмный камзол до колен, ткань хорошая, но без украшений. Не слуга, не военный. Мастер. Специалист.Дверь он за собой прикрыл, не закрыл. Остановился в двух шагах от неё.— Guten Tag.Голос ровный, деловой. Чистый хохдойч, ни акцента, ни улыбки.— Меня зовут Дитрих. Дворцовый скульптор-модельер.Она услышала оба слова и не поняла ни одного. Скульптор. Модельер. Вместе. В этом месте, где стены светились сами по себе — ровно, мертво, без источника, — а на столике рядом с кувшином горели два светильника, которые не были ни свечами, ни лампами, а были чем-то, чему она не знала названия, — в этом месте любое слово могло означать что угодно.— Встаньте, пожалуйста. Подойдите сюда, мне нужно пространство.Она встала. Отошла от кровати на середину комнаты. Голая, босая, под этим светом без теней, который шёл отовсюду и от которого её собственное тело казалось чужим — слишком видимым, слишком открытым, как на операционном столе.Он обошёл её. Медленно, по кругу, как обходят манекен в витрине. Остановился за спиной — она почувствовала, не увидела. Пальцы легли на лопатку. Сухие, прохладные — нет, опять никакие, без температуры. Провели вниз по позвоночнику — считая, как считают бусины на чётках. Остановились на пояснице.— Повернитесь.Повернулась. Он стоял близко — на расстоянии вытянутой руки. Смотрел на её плечи. Не в глаза, не на грудь — на линию плеч, на то, как ключица уходит к шее. Два пальца подхватили грудь снизу, приподняли, отпустили. Рабочий жест — быстрый, равнодушный, как у торговца, проверяющего спелость фрукта. Ладонь прошлась по бедру, по животу. Задержалась. Ощупала талию — с обеих сторон, симметрично, большими пальцами.— Руки вверх.Подняла. Он смотрел на рёбра, на то, как кожа натягивается, как обозначаются мышцы. Кивнул. Чему — непонятно.— Присядьте.Села. Нет — присела, на корточки. Колени вместе, машинально. Он смотрел на бёдра, на колени, на лодыжки. Наклонился, тронул икру — сжал, отпустил. Встал.— Хорошо. Можете выпрямиться.Она выпрямилась и стояла, пока он ходил вокруг ещё раз. Медосмотр в учебке — четвёртый курс, перед переброской. Врач-майор с усталыми глазами и холодным стетоскопом. Повернитесь. Руки вверх. Присядьте. Кашляните. Тот хотя бы представился военврачом, и это имело смысл. Здесь человек назвался скульптором и трогал её как заготовку.Он остановился перед ней. Сложил руки за спиной.— Что вы обычно носите?Пауза. Короткая.— В чём вам было бы удобно находиться здесь.Здесь. Она услышала и отложила. Не «вообще». Здесь. Значит, он спрашивает про это — про комнату, про то, в чём ходить между этими стенами. Домашнее. Для неё. А за дверью — другое. За дверью будут одевать не по её вкусу.— Джинсы, — сказала. — Простые. Прямые. Футболку. Свитер.Он кивнул. Медленно, с прикрытыми глазами, как будто записывал.— Какие джинсы? Цвет. Швы. Пуговица или молния.— Синие. Плотные. Молния.Кивок. Глаза по-прежнему закрыты. Пальцы за спиной чуть шевельнулись — перебирая что-то, чего не было.— Ещё?— Бельё. Обычное бельё.Он открыл глаза и посмотрел на неё. Без выражения, но внимательно — как смотрит человек, которому описали блюдо, которого он никогда не пробовал.— Хорошо. Опишите.Она описала. Трусы, лифчик, форму — коротко, сухо, как заполняют бланк. Он слушал, кивал, глаза снова закрыты. Потом открыл.— Хорошо. Попробуем.Развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, без щелчка. Попробуем. Не «сделаю», не «будет готово». Попробуем. Как будто она попросила что-то сложное.