Поэзия и проза инженерного и педагогического труда

Однажды дядя Кира привез домой бочку из-под какого-то повидла. Женщины тщательно обскоблили бочку, и к ужину, к чаю всем выдали по кусочку черного хлеба со слоем повидла. В наш дом иногда заходила соседская бабулька. Когда в тот раз ей тоже достался хлеб с повидлом, она сильно удивила не только меня, так как обильно посыпала сладкий бутерброд солью. В другой раз дядя Кира привез большой бидон из-под рыбьего жира. Наши хозяйки, опять тщательно очистив сосуд, решили поджарить на рыбьем жире картошку. Это было что-то! Ужасная вонь распространилась по всему дому и не выветривалась несколько дней.

Расскажу, как в 1942 году я попробовал и бросил курить. Началось с того, что еще в теплушке, по дороге из Ленинграда в Москву, мама пристрастилась к курению. В Новосибирске они с тетей Аней и маминой сестрой тетей Ниной покупали табак и гильзы и по вечерам, после работы, набивали для себя папиросы. В моем классе в школе некоторые мальчишки тоже курили, и я решил попробовать, что же это за увлечение. Дома я потихоньку стянул из маминой коробки одну папироску и в школе, на переменке затянулся. Занятие это мне очень не понравилось, и я отдал свою папиросу мальчишкам. Однако дома мама обнаружила хищение и по-настоящему выпорола меня ремнем. Я очень обиделся и с тех пор навсегда бросил курить.

Одним из самых тяжелых воспоминаний из новосибирского периода жизни остались несколько дней, в течение которых у нас дожидались поезда во Владивосток жена и дети дяди Коли, родного маминого брата. Сам дядя Коля, высококлассный клепальщик-судостроитель, еще за несколько дней до начала войны был командирован из Ленинграда на какой-то судоремонтный завод во Владивосток. Его жена тетя Тоня с моей сестрой-одногодкой Валей и годовалым братом Витей остались дома и угодили в блокаду. Не без помощи моего отца им удалось вырваться из Ленинграда, и на несколько дней они остановились в Новосибирске у нас, в доме тети Ани.

Тяжелые воспоминания были связаны с наблюдениями за моим двоюродным братом Витей, который из-за блокадного голода выглядел совершенно рахитичным, с огромным вздутым животом и синеватой кожей. Мама немедленно поехала в какую-то деревню, продала еще сохраненный торгсиновский отрез и купила огромный кусок (30 см3) сливочного масла и полмешка пшеничной муки. Этими деликатесами и рыбьим жиром наши женщины пытались хоть как то поддержать Виктора. Слава богу, он выжил, и много лет спустя мы радушно встречались и в Питере, и в Москве, куда он однажды приехал к нам с молодой женой.

Новосибирская жизнь продолжалась только до июля 1942 года. Кто-то из маминых знакомых еще зимой порекомендовал ей завербоваться на работу в Якутск. По свидетельствам очевидцев, жизнь там протекала совсем по-иному, чем местная. Мама послушалась и вместе с некоторыми подругами, в частности с Л.Н. Тихомировой, о семье которой я упоминал еще в рассказе о Комсомольске-на Амуре, действительно завербовалась. Как только в начале августа на реке Лене открылась навигация, мы поплыли на колесном пароходе в Якутск.

Река Лена протекает по красивейшим местам, среди невысоких сопок, на которых величаво и пышно растут кедровые и другие хвойные деревья. На допотопном колесном пароходе мы почти целый месяц любовались этой красотой. Особенно приятно было погулять по сопкам, когда команда заготавливала и пополняла запасы дров.

В редких деревенских поселениях, к каждому из которых наш пароход надолго приставал, разгружая то, что привез для местного населения, мама обязательно покупала для нас с сестрой, казалось бы, обыкновенное коровье молоко, но как оно выглядело! Зимой и весной, до начала навигации, деревенские аборигены все излишки молока замораживали в металлических мисках, и потом все лето хранили эти «ледышки» в своих погребах, забитых снегом. Круглый год такие подвалы исправно служили холодильниками и морозильниками. Все лето проплывающим покупателям крестьяне продавали свое молоко в виде ледышек, внешне очень похожих на диски для метания.

Вместе с нами на том же пароходе в Якутск переправляли немецких женщин и стариков, выселенных из Поволжья. В подавляющем большинстве это были весьма интеллигентные люди, влачившие, однако, бедственное существование. Советские граждане, завербованные на работу и получившие приличные подъемные, регулярно покупали у немцев золотые кольца, сережки и прочие ценности. До сих пор, полученные в наследство от мамы, у моей сестры хранятся кольцо с великолепными гранатами и золотая заколка, украшенная миниатюрной мушкой. Крылышки и тельце мушки изящно светятся изумрудами, а головка сияет настоящим бриллиантом. Обе эти «безделушки» были приобретены мамой во время плавания на пароходе.

На пристани в Якутске нас встречали представители организации, куда завербовались на работу наши попутчики и моя мама. Всем выдали адреса квартир и комнат для заселения и отвезли в сам город, расположенный довольно далеко от пристани.

Что запомнилось в Якутске особо? В Москве и Новосибирске продовольствие выдавали по карточкам, прикрепленным к конкретному магазину. Первый же заход в магазин в Якутске сопровождался моим удивленным криком: «Мама! Смотри, чай продают!» А рядом на прилавке лежали свежие пирожные и конфеты!

И не было никаких карточек. Их ввели в Якутске только глубокой зимой 1943 года. Наряду с карточками на работе всем служащим ежемесячно выдавали довольно объемные пайки. В каждой коробке для пайка находились брусок шоколада размером 10 × 10 × 20 см3, трехлитровая банка со сгущенкой, пакеты с сухим луком, сухой картошкой, сухой морковкой, пачки жвачки и т. д. Дело в том, что через аэропорт Якутска из США перебрасывались в СССР вооружение, боеприпасы и продовольствие по Лендлизу.

Если в Новосибирске в школе детям давали в обед по баранке или по бублику, то все их с удовольствием съедали. В Якутске в класс приносили большой противень то с омлетом, то с какой-нибудь крутой кашей. Трудно поверить, но ученики моего третьего класса не только не ели этих добавок к питанию, но иногда по-хулигански кидались этими угощениями.

Запомнились прогулки по старинной деревянной крепости Якутска. Ребята частенько находили в башнях крепости сабли и клинки и с удовольствием аккуратно играли в войны. Тогда я не понимал ценности этих находок и, как и все, не коллекционировал оружия предков. Мы просто играли, а уходя домой, припрятывали свои доспехи. Другие ребята поступали аналогично. Поэтому найти клинок или саблю можно было при любой прогулке по крепости.

Несколько раз мама водила нас в Якутский театр оперы и балета, особенно в те дни, когда с гастролями прилетали столичные артисты.

Когда в январе 1943 года блокада Ленинграда была частично прорвана, истощенного блокадой папу откомандировали как бы на поправку здоровья в уже знакомые ему места – на родной Амур. На базе, расположенной в 30 километрах от Хабаровска ниже но течению Амура, его ждала работа заместителя начальника строительства Амурской флотилии, которым тогда был капитан первого ранга Тимофей Ефимович Храбров. Начальник строительства и его супруга Клавдия Андреевна приготовили для отца прекрасную квартиру в одноэтажном бараке и отпустили его за семьей.

Папа прилетел в Якутск в мае 1943 года. В офицерской форме с погонами, которые только что ввели в армии, с орденами и медалями на груди он явился в городской военкомат, начальство которого сразу же затаскало его по школам и организациям с просьбой поделиться фронтовыми впечатлениями. Приходил отец и в мою школу…

Опять на пароходе до Иркутска, потом на поезде до Хабаровска и далее на грузовике вдоль Амура добрались мы до места новой папиной службы и маминой работы. Пока мы ехали, Храбровы посадили для нас картошку, помидоры, огурцы, подсолнухи, сою и арбузы с дынями.

Что часто вспоминается о жизни на базе Амурской флотилии? Прежде всего походы с соседскими мальчишками на Амур на ночную (!) рыбалку. На закидушки ловили касатку. Эта рыбка весом 200–300 граммов имеет в основании своих грудных плавников очень крепкие и острые шипы. Если случайно прикоснуться к этим шипам, то надолго место укола поражается каким-то ядом и болит. На вкус касатка напоминает навагу. За ночь удавалось наловить до 7–10 килограммов касатки.

Иногда более взрослые мальчишки вылавливали на жмых огромных увальней-сазанов весом под 30 килограммов! Осенью мы с отцом и его сослуживцами ездили несколько раз на впадавшие в Амур небольшие ручейки. Здесь, вооружившись мощными острогами, мужчины выжидали и били самок кеты, которая поднималась на нерест. Некоторые экземпляры весили 10–15 килограммов, а красной икры в таких тушах было не менее 3–5 килограммов!

В сараях, рядом с домашними огородами, почти у всех офицеров выкармливались свиньи. Кормили их разными отходами, а после удачной рыбалки – отварной касаткой. Урожаи на огородах под Хабаровском были восхитительны: отдельные картофелины достигали 500–800 граммов, арбузы – 10–12 килограммов, а сахарная свекла – 3–4 килограмма! Из сахарной свеклы женщины выпаривали вкусную патоку. Патоку смешивали с истолченными и заранее прожаренными горошинами сои и делали великолепные конфеты, которые очень напоминали современные шоколадные батончики.

В конце 1944 года, по-видимому, посчитав папу полностью реабилитированным после ладожской голодовки, его вновь отозвали в Москву. Герой Советского Союза, легендарный полярник Иван Дмитриевич Папанин, возглавлявший Главсевморпуть, уговорив военное начальство, назначил отца начальником треста «Арктикстрой». Папа строил и реконструировал порты и аэродромы вдоль всего побережья Северного Ледовитого океана и возводил новые военно-морские базы.

Когда по радио объявили наконец о безоговорочной капитуляции Германии, которую с нетерпением все ждали, мы с мамой и сестренкой еще находились на базе Амурской флотилии. В честь Победы на высоком правом берегу Амура, рядом с портом солдаты выкатили и установили много зенитных пушек и 9 мая вместе со всей страной устроили грандиозный салют и фейерверк!

Телеграмма от отца ускорила наш отъезд из Хабаровска в Москву. Дорога на пассажирском поезде заняла 10 суток. Ехали в плацкартном вагоне. Лежа на верхней полке и наблюдая, как взрослые, коротая время, играли в карты, я научился играть в преферанс. В конце пути меня даже порой приглашали на партию вместе со взрослыми.