Сити17

виде адреналиновой дрожи, а как простая тяжесть мышц. Она осторожно опустилась рядом, не

касаясь его, как будто боялась, что любое лишнее прикосновение нарушит хрупкое, непонятное

перемирие между ними.

Сверху тянуло холодом. И чем‑то ещё – не запахами трубы, а чужим, опасным миром, который он знал лучше неё, и который всё равно всегда находил способ удивить мерзостью.

Там… – она подняла голову, вглядываясь в темноту хода, – там будет… свет?

9

Он усмехнулся.

Будет, – сказал он. – Только не тот, о котором мечтают в сказках.

Она молчала. В её молчании сейчас было не только подчинение, но и что‑то новое –

ожидание, страх, странное, почти детское любопытство.

Помни, – добавил он, – наверху мир ещё неожиданней, чем здесь. Здесь хотя бы всё честно: ржавчина, грязь, трубы. Там любят делать вид, что всё по‑другому.

Она кивнула. Стиснула ремень своего рюкзака, как будто тот мог стать ей спасательным

канатом.

Он перебросил взгляд назад, в темноту трубы, откуда они пришли. Там остались трое, которых он не потащил. Там – мина, которая, возможно, уже сработала. Там – жизнь, к которой он

больше не вернётся.

И здесь, рядом, – девчонка, которую он по какой‑то причине не смог использовать так, как

это делали с ней всегда. Девчонка, из‑за которой его будущее внезапно оказалось не таким

простым набором приказов и отчётов.

Мы вдвоём против всего этого, – подумал он. – И засмеялся внутри себя. Поймал себя на

мысли, что, если она умрёт – это будет уже не просто потеря ресурса. Глупые мысли посещали его

всё чаще – наверное это старость.

Он выключил фонарь. На мгновение темнота стала абсолютной. Только сверху, из хода, шёл

тонкий, почти невидимый серый свет – как далекий, чужой рассвет.

Нащупывая её руку он сжал её запястье. Она не ответила. Только чуть крепче сжала его

пальцы в ответ.

Где‑то за их спиной капала вода, отсчитывая секунды до следующего выбора, следующей

вины. А впереди, в этом узком, холодном тоннеле, уже начинал пахнуть миром, который не

прощает ни слабости, ни запоздалых сожалений.

## Часть II. Путь

Ход шёл вверх, почти под прямым углом.

Она запыхалась. Но не жаловалась. Пальцы, сжимающие лямки рюкзака, побелели. Лоб

блестел от пота, и в этом блеске уже было что‑то иное, чем влага подземелья: её собственное тело

пыталось догнать мир, к которому его вытащили.

– Ещё немного, – бросил он. – Вверху будет хуже.

– Хуже? – эхом отозвался её голос.

Он усмехнулся:

– Свет больнее тьмы. Увидишь.

Последний пролёт был почти вертикальной лестницей со сгнившими ступенями: арматура

торчала из бетона, ржавчина облизала её, как язык кислотного зверя. Он поднялся первым, проверяя каждую ступень весом своего тела. Две хрустнули подозрительно, но выдержали.

10

Люк наверху был не заперт – только прижат слоем старой пыли и каменной крошки. Он

упёрся плечом, толкнул. Камень зашуршал, шлак посыпался ему на голову, за шиворот. И тут свет

вцепился в щёлку, как зверь.

Он зажмурился автоматически. Глаза, привыкшие к жёлтому кругу фонаря, к чёрному и

серому, отреагировали болью – резкой, как от наждака по сухой коже. Сквозь закрытые веки всё

равно пробивалось ослепительное белое.

Он открыл глаза медленно, по миллиметру. Мир разорвался на две части: внизу – вонючая, влажная кишка трубы, в которой остался их прошлый день, и здесь – ровная площадка у края

огромной, уходящей ввысь каменной воронки.

Небо.

Оно было не голубым – бледно‑серым, с тонким, размазанным вуалем облаков. Но после

сырого мрака подземелья ему показалось чудом. Солнце, спрятанное где‑то за этой вуалью, всё

равно прожигало глаза, как раскалённый нож.

Он обернулся:

– Лезь.

Она поднялась по лестнице послушно, как всегда. Выставила руки, поймала его ладонь, и

он вытянул её наверх, на каменную кромку.

В тот же миг тело словно выключилось.

Она застыла на четвереньках, не сводя взгляда с неба. Свет ударил в зрачки, расширенные

от постоянной темноты; веки задрожали, но не закрылись. Мышцы рук под ним напряглись, как у

животного, впервые вытащенного из клетки на голую землю.

– Сядь, – приказал он.

Она не шелохнулась.

Он сжал её плечо. – Сядь.

Она как будто услышала голос издалека. Медленно опустилась, села на камень, подтянув

ноги. Взгляд всё ещё был прикован кверху, туда, где не было потолка, не было труб, не было ни

единой знакомой точки.

– Это… – она губами шевельнула несколько раз, прежде чем выдавить звук, – это… всё?

– Это только кусок, – сухо ответил он. – Мир больше.

Он присел рядом, спиной к обвалившейся стене. Осматривал их позицию привычным

взглядом: где возможен обстрел, откуда могут вылезти те, кого он не хочет здесь видеть.

Воронка тянулась дальше, вверх: гигантская чаша, выжженная взрывом. Их люк выходил не

на самый край – где‑то на полпути, на уступ, заросший жухлой, пыльной травой. Выше, по склону, виднелись редкие кусты, ещё выше – чёрные силуэты деревьев, вытянувшихся к небу, как чужие

руки.

11

Запах здесь был другой. Холодный воздух срезал ноздри, очищал лёгкие огрубевшим

ножом. В нём было железо камня, пыль, чуть слышная, но узнаваемая горечь старой гарью. И –

тишина. Не та вязкая, глухая тишина труб, где за каждым звуком пряталась труха и плесень, а сухая, широкая, впускающая в себя любой звук, который рискнёт нарушить её.

Он прислушался. Ни шагов, ни голосов. Где‑то далеко, на самом краю слуха, тянуло едва

уловимым гулом – возможно, магистраль. Ещё далеко, но была.

– Я… – она наконец оторвала взгляд от неба, перевела его на дальний край воронки, где

серый пол сменялся зелёным, – я думала… пещера… должна кончаться стеной.

Он усмехнулся краем рта:

– Это не пещера. Это яма. Нас загнали в неё и сделали вид, что это и есть весь мир.

Она медленно, неловко провела ладонью по камню, потом по сухой траве рядом. Пальцы

дрогнули от неожиданной шершавости, от того, что под ними что‑то живое и мёртвое

одновременно.

– Это… трава, – сказала она, как будто вспоминала чужое слово.

– Она самая.

– Её… нельзя трогать? – осторожно спросила она. – У нас… когда трогаешь то, что нельзя, –

бьют.

Он вздохнул.

– Эту траву трогать точно можно, но в мире не всё такое.

Она посмотрела на него непонимающе.

– Мир бьёт сильнее, – добавил он после паузы. – И дольше.

Она опустила взгляд. Потом, с какой‑то детской решимостью, взяла пучок травы в пальцы, сжала. Сухие стебли хрустнули, рассыпались крошкой.

– Они… ломаются, – удивилась она. – Как… люди?

– Люди ломаются мягче, – сказал он. – И кричат громче.

Где‑то внутри него само это сравнение отозвалось неприятным холодком. Слишком многое

из того, что он видел и делал, давно превратило живое в статистику, а кости – в удобрение.

– Отдохнём пять минут, – решил он вслух. – Потом – к Пути.

Она кивнула, но сидела всё так же, уставившись то на небо, то на кончики своих пальцев, в

которые впилась трава.

***

Путь начинался там, где воронка сходилась с плоским каменным плато. Края травы

становились всё реже, уступали место зыбкому, пыльному грунту, потом – голому, чёрному от

старого обугливания бетону.

12

Они шли вдоль склона, обходя трещины и завалы, и с каждым шагом мир вокруг становился

шире. Небо уже не давило, как крышка люка, – оно растягивалось, занимало всё. Лис шла, иногда

оступаясь, но молча. Дыхание её выровнялось, хотя каждый новый вид – коряжник стволов

вдалеке, ровный горизонт, странные, угрюмые обломки техники, торчащие из земли – заставлял

её взгляд на секунды застывать.

– Там… – она указала на чёрный остов, наполовину вросший в склон, – это… дом?

– Когда‑то был, – ответил он, не сбавляя шага. – Или машина. Всё равно.

У края плато воздух изменился. Гул, который он слышал раньше, превратился в ощутимую

вибрацию. Она шла откуда‑то из‑под ног, как второе сердце планеты: тяжёлое, медленное, не

принадлежащее им.

Путь лежал перед ними полосой чёрного металла, утопленной в бетон. Широкое полотно, уходящее за горизонт с обеих сторон тонкой, прямой линией. По краям торчали ржавые, изуродованные конструкции, которые когда‑то, возможно, были ограничителями или сигнальными

мачтами.

Он подошёл ближе. Магнитное поле, как всегда, ощущалось кожей – лёгким

пощипыванием, как если бы по всему телу одновременно пробежали тысячи невидимых муравьёв.

Она остановилась у самого края, глядя на Путь с тем же странным смешением страха и

восхищения, с каким смотрела на небо.

– Это… чёрная река, – произнесла она.

– Почти, – сказал он. – Только по этой реке плавают дома.

Она повернула к нему лицо. В глазах – искреннее, без тени насмешки:

– Дома… двигаются?

Он почувствовал, как внутри поднимается привычное раздражение. Не на неё – на ту

систему, что так тщательно выжигала в людях любые знания, кроме нужных. На тот мир, в котором

девочка знает, как молчать под ударом, но не знает, что такое поезд.

Он нагнулся, поднял с бетона первую попавшуюся металлическую штуковину – старую, ржавую ручку от чего‑то непонятного. Взвесил её в руке. Подошёл к самому краю Пути.

– Хочешь фокус? – спросил он.

– Фо… что? – слог споткнулся у неё на языке.

– Просто смотри.

Он кинул ручку на чёрное полотно.

Ручка не упала. Она достигла уровня Пути – и замерла в воздухе, повиснув на высоте

вытянутой руки. Немного качнулась, нашла равновесие и осталась висеть.

Лис выдохнула. Не громко, но так, будто у неё всю жизнь держали рот зажатым, а теперь на

секунду отпустили.

– Это… – она смотрела на зависшую ручку, как на чудо, – это… колдовство?

13

– Это Путь, – сказал он. – Всё, что в нём, – старое железо и немного ума тех, кого уже давно

нет. Поле держит. И дома оно держит так же.

Она молчала. Потом, очень осторожно:

– Почему поле держит железо?

Он усмехнулся:

– Вот. Наконец‑то.

– Что? – не поняла она.

– Вопрос, – сказал он. – Настоящий.

Она нахмурилась, будто слово «вопрос» было для неё чем‑то вроде приговора.

– Нам… нельзя было спрашивать, – сказала она. – Когда мы… спрашивали, – она замялась, –

нас… исправляли.

– Били, – перевёл он. – Или хуже.

Она кивнула.

– Здесь, – произнёс он медленно, – если ты не будешь понимать происходящее, а значит

спрашивать меня, ты умрёшь быстрее. Тот, кто не понимает что и кто он, всегда оказывается в

мешке, который кидают в вагон.

Она перевела взгляд с ручки на него. Пыталась понять, шутит он или нет.

– Почему поле держит железо, я тебе не объясню, – продолжил он. – Потому что мне это

тоже уже не нужно. Мне нужно только, чтобы дома по нему ехали. А тебе нужно знать, что если ты

шагнёшь туда босиком, тебя в лучшем случае вывернет, в худшем – разорвёт. Поэтому к полотну

ближе, чем на шаг, не подходи. Поняла?

– Да, – серьёзно сказала она. – Не подходить.

– И… – он помедлил, – если тебе приходят в голову вопросы – задавай. Сначала мне. Потом, может быть, себе.

– Себе? – она удивилась. – А… зачем себе?

– Чтобы когда‑нибудь, – сказал он, – ты могла сама кому‑то объяснить, почему поле держит

железо. Или почему люди кидают людей в мешках, как мусор.

Она опустила взгляд. Плечи её чуть ссутулились – словно под тяжестью чего‑то нового, незнакомого. Ответственности за мысли.

– А… – тихо спросила она, – зачем… люди кидают людей как мусор?

Вопрос прозвучал так естественно, что он не сразу нашёл, что ответить. Путь под ними гудел, где‑то далеко металлически скрежетнуло – это тот самый дом‑состав приближался: его ещё не

было видно, но поле уже играло на нервах.

– Потому что так проще, – сказал он наконец. – Если считать кого‑то грузом, легче его тащить.

И выбрасывать.

Она как будто не до конца поняла. Но кивнула. Приняла это как новый, чудовищный закон

природы.

14

***

Они ждали.

Солнце перевалило через невидимую ось, свет стал мягче, вытянул тени длиннее. Воздух

охладился. Начала собираться сухая, колючая прохлада, от которой кожа на руках покрывалась

мурашками.

Гул Пути усиливался. Вибрация стала ощутимой, как пульс под ногами. Где‑то за линией

горизонта что‑то тяжёлое медленно двигалось к ним, перетаскивая тонны металла на магнитном

поле.

Лис сидела на корточках у самого края бетона, обхватив руками колени. Ветер трепал её

волосы, в которых ещё не успела подсохнуть труба. Она прислушивалась. Козырька над их головами

не было, и его она тоже ощущала всем телом: холодный воздух касался лица иначе, чем

подземный, – не липкий, не прелый, а чистый и злой.

– А если… – она задумчиво провела пальцем по бетону, – если дом не придёт?

– Тогда будем спать здесь, – ответил он, проверяя в очередной раз магазин пистолета.

– На… – она огляделась, – на этом камне? Под… этим?

Она посмотрела вверх, на небо, где уже начали появляться смутные, едва заметные точки –

первые звёзды, которым ещё было рано, но которые всегда торопились на эту планету, как на

хорошее представление.

– На этом, – кивнул он. – Под этим.

Она обдумала. Задрожала. Не от холода.

– Там… – она кивнула в сторону воронки, – ночью… тоже… будут… те, кто… бьёт?

– Ночью бьёт всё, – ответил он. – Холод, зверь, человек. Но люди в таких местах редко ходят

просто так. Дорого обходится.

Она молчала. Сжимала колени всё сильнее.

– Ты боишься? – спросил он, не глядя на неё.

Она помедлила:

– Я… не знаю. У нас… было страшно всегда. Но там… хотя бы… знали, откуда… придёт.

Он кивнул. Это был честный ответ. Страх, ставший постоянным фоном, перестаёт ощущаться.

А страх перед неизвестным – всегда нов, всегда режет.

– Здесь, – сказал он, – ты будешь знать откуда придет угроза меньше. Но выбора нет.

Гул усилился. Теперь уже не только Путь вибрировал – воздух тоже звенел, как проволока.

– Вставай, – сказал он. – Иди сюда.

Она поднялась. Подошла ближе к Пути, почти вплотную к нему, но остановилась, вспоминая

его слова про расстояние. Один шаг – и не дальше.

15

На горизонте показалось что‑то блестящее. Сначала – как маленькая, едва заметная точка, потом – как острие, вонзающееся в серую линию земли. По мере приближения точка превращалась

в громаду: вытянутую, составленную из множества блоков, каждый размером с небольшой дом.

Впереди – три ярких, обжигающих глаза‑фонаря, режущих наступающие сумерки.

Она не выдержала, прикрыла ладонью глаза.

– Это и есть… дом? – прошептала она.

– Один из, – кивнул он. – Нам повезёт, если он не забит доверху.

Когда первый вагон‑дом поравнялся с ними, мир наполнился звуком: тяжёлый, ритмичный

гул генераторов, скрежет старого металла о воздух, далёкие, но отчётливые крики, смех, ругань, стук чего‑то тяжёлого по полу.

– Слушай внимательно – сказал он. – Когда первый вагон проедет, считай до трёх и начинай

бежать. Я прыгну первым и протяну тебе руку. Поняла?

Она сглотнула. Да. Это было уже не «мы можем начать кушать» – это было решение: прыгать

или оставаться здесь навсегда.

– Да, – произнесла она твёрже, чем чувствовала.

Поезд шёл медленно по меркам старых фильмов, где он когда‑то видел, как по рельсам

носились стальные стрелы. Но для прыжка хватало. Чуть недооцени – и Путь сам решит, кому из них

жить дальше.

Он дождался, пока первый вагон пройдёт. Второй, третий… На четвёртом сделал шаг, разбежался, чувствовал, как бетон под ногами превращается в зыбкое поле, и прыгнул. Вцепился

пальцами в край проржавевшей двери, выгрызенной в борту, подтянулся, ввалился внутрь.

Сразу – удушающий запах: пот, кислота, дым, чьё‑то дешёвое пойло, вылитое на пол. Шум.

Крик. Кто‑то заухал, кто‑то выругался, увидев, как в вагон влетел ещё один оборванный.

Он развернулся, вытянул руку наружу.

Она бежала.

Её ноги, привыкшие к узким, одинаковым коридорам, теперь бежали по открытому, ровному бетону. Она видела, как вагон уходит вперёд, как пол под ним меняется, и это было

страшнее любой атаки сверху. Но впереди был он – вытянутая рука, ободранные пальцы, взгляд, который обещал… не спасение, нет, он никогда ничего не обещал, кроме честности. Но его

честности было достаточно, чтобы она прыгнула.

Она оттолкнулась. Мир под ней на секунду перестал существовать. Был только холодный

воздух, свет от фар, шум поезда и рука, к которой она тянулась.

Он поймал её.

На секунду показалось, что не удержит – подошвы её ботинок соскользнули по наружной

стенке, почти коснувшись чёрного полотна Пути. Тело резко дёрнулось, от рывка плечо обожгло

болью, но он сжал зубы, напряг все мышцы и втянул её внутрь.

Они рухнули на грязный, липкий пол. Чьи‑то ноги отскочили, чей‑то голос выругался: 16

– Чуть не задавили, уроды!

Он не ответил. Лёжа на спине, чувствовал, как её сердце бешено колотится где‑то в районе

его груди: она прижалась к нему, не от осознанной благодарности, просто по инерции сохранения

жизни.

– Встань, – сказал он, отдышавшись. – Быстро.

Она поднялась, цепляясь за его руку. Глаза широко раскрыты – но не от ужаса перед тем, что едва не случилось, а от того, куда они попали.

***

Поезд‑дом был не домом.

Он был раздутой кишкой, в которой застряли сотни существ. Люди и нелюди, те, кто

напоминали людей только руками и ногами, и те, в ком от людей оставались только взгляд и

жадность. Деревянные и металлические нары в два, а местами и в три яруса. Между ними – узкие

проходы, заваленные мешками, ящиками, телами.

Запах стоял такой, что первые несколько вдохов Грейву пришлось делать через силу. Лис, привыкшая к вонючим рынкам и подземным казематам, казалось, переносила его легче. Но даже

она морщилась, когда рядом кто‑то раздирал зубами кусок чего‑то мяса, капающего кровью на пол.

– Сюда, – он подтолкнул её локтем.

На втором ярусе, ближе к середине состава, он заметил свободный угол. Свободный –

громкое слово: просто там лежали не люди, а какие‑то мешки, которые можно было сдвинуть

ногой.

Они забрались по узкой лестнице, чьи ступени прогибались под их весом, и устроились в

углу: спиной к холодному металлу, лицом к проходу.

– Не доставай еду, – сказал он. – Никогда. Пока я не скажу.

– Почему? – автоматически спросила она. Вопрос получился почти бесшумным, но он всё

равно отметил его.

– Потому что здесь, – ответил он, – еда – это самое ценное, что у тебя есть, после жизни.

Покажешь, что у тебя есть лишние калории – у тебя проверят, можно ли их забрать. Сначала еду.

Потом жизнь.

Она кивнула. Желудок её в этот момент как раз выдал предательский, громкий бурк. В этом

звуке было всё: и воспоминание о вчерашней трапезе на клеёнке, и непонятное, новое ощущение

сегодняшнего голода.

– В туалет ходим по одному, – продолжил он. – Вещи оставлять нельзя. Если отойдёшь –

бери рюкзак с собой. Поняла?

– Да.

Он оглядел вагон. Суета не прекращалась ни на секунду: кто‑то ругался, кто‑то смеялся, кто‑то уже спал, уткнувшись лицом в грязную куртку. Где‑то дальше кто‑то рукоприкладствовал –

короткий вскрик, глухой удар, мат.

17

Лис, казалось, не замечала этого. Её взгляд был прикован к окнам. Там, за толстым, грязным

стеклом, над которым давно никто не трудился тряпкой, проплывал мир. Склон воронки, редкие

деревья, потом – ровная, мёртвая пустошь. Закат смотрел на всё это косо, холодным сиянием.

– Они… все едут туда же, куда и мы? – спросила она.

– Нет, – ответил он. – Некоторых выбросят раньше.

Она не поняла, но не стала уточнять.

***

Ночь настигла их посреди пути.

Снаружи быстро темнело; день в этих местах редко задерживался – будто сам мир старался

как можно меньше показывать своё лицо. В вагоне же жил своей жизнью, освещённый тусклыми, дрожащими лампами под потолком. Свет их был жёлтым, болезненным, он делал кожу всех

присутствующих одинаково серой.

– Не спи – сказал он, когда она начала клевать носом. – Пока я не скажу.

– Я… не хочу, – пробормотала она. – Я… хочу смотреть.

– Смотри, – отмахнулся он.

Пол под ними дрогнул. Вагон замедлил ход ещё немного. В открытых с обеих сторон

секциях, ближе к концам состава, послышалось металлическое бряцанье – это открывали наружные

створки.

Сразу же в вагон ворвался холодный ночной воздух, пропитанный пылью и отдалённым

запахом прогорклого масла. Вместе с воздухом пришёл и свет – резкий, белый, от прожекторов на

погрузочных платформах.

Они с Лис наклонились вперёд, заглядывая между перекладинами. С их места было видно, как к поезду по ровной стальной полосе на скорости выравниваются платформы, нагруженные

ящиками, мешками, и… чем‑то, что не сразу считывалось мозгом.

– Груз, – сказал он вслух, больше себе.

Груз был разным. Ящики – деревянные, металлические, помеченные старыми, выцветшими

знаками. Мешки – грубая ткань, шевелящаяся в некоторых местах. Пару мешков уже порвало, из

них торчали руки, ноги, иногда головы. Кто‑то внутри шевелился, кто‑то уже нет.

Рабочие на платформе не делали различий. Мешок – крик, вырывающийся из него, – всё это

было просто объектом определённого веса, который надо закинуть в вагон до того, как кончится

временное окно выравнивания скоростей.

Они бросали мешки и ящики с силой. Если попадали по пустому месту – хорошо. Если прямо

на уже лежащего – тоже ничего. Если ящик разбивался, если оттуда вытекало что‑то красное, если

чья‑то рука вытягивалась в последнем, бессильном жесте – никто не останавливался.

– Почему… – Лис смотрела, не мигая, – почему они так… делают?

18

В её голосе не было ужаса. Только непонимание. Такой она видела жестокость с детства –

но там, в подземном, каждому удару находили оправдание: наказание, пример. Здесь же всё было

безлично. Мешок упал – мешок перестал шевелиться – следующий.

– Потому что так быстрее, – ответил он. – Время – деньги. А люди – дешевле времени.

Она нахмурилась, пытаясь совместить в своей голове эти слова.

– Деньги… – прошептала она. – Те что есть у высших?

– Те самые, – кивнул он. – За них покупают еду. Патроны. Ночлег. Тебя.

Она перевела на него взгляд. В нём что‑то дрогнуло – не страх, нет, но странное осознание: если её можно купить, значит, её уже купили. Не он один.

В одной из секций, ближе к их углу, раздался крик – короткий, высокий. Один из мешков, брошенных в вагон, разорвался, и оттуда выкатился человек. Небритое лицо, скованные за спиной

руки. Он попытался встать, но тут же получил ногой по ребрам от того, кто стоял ближе всех.

– Эй, аккуратнее, – лениво произнёс тот, кто был выше, в дорогой, но давно не стиранной

куртке. – Мне его ещё продавать.

– Он… живой, – отметила Лис.

– Покамест, – сказал Грейв. – Живой груз дороже.

Она прикусила губу.

– А если… – она неуверенно посмотрела на мешки, – если живой груз… перестаёт

шевелиться?

– Тогда его выбрасывают, – ответил он. – Или режут здесь, на месте, чтобы взять то, что ещё

пригодно.

Она не дёрнулась. Не закричала, не попыталась отвернуться. Только её пальцы сжали ткань

его куртки так, что костяшки побелели.

***

Позже, когда платформы отстали, когда створки закрылись и вагон опять превратился в

тускло освещённую кишку, Лис вернулась взглядом к окнам.

За ними теперь была ночь.

Небо, которое днём казалось ей просто бледной плоскостью, сейчас превратилось в

бездонную чёрную глубину, усыпанную точками. Звёзды здесь были ярче, чем там, где здания и

дым забивали половину зрения; они висели низко, как если бы кто‑то развесил над этой пустыней

бесчисленные маленькие фонарики.

– Смотри, – она шепнула, толкнув его плечом. – Там… очень много маленьких… фонариков.

Он посмотрел. Увидел то же, что и всегда: холодные, далёкие звёзды, которым до их грязи

нет никакого дела. Но в её голосе было такое восхищение, такая искренняя радость, что на секунду