Анна и Сергей - За столом

— Я устала! Ты слышишь? Устала! Устала от того, что всё всегда заканчивается этим. Твоим молчанием. Я прихожу, я рассказываю, я делюсь, я пытаюсь достучаться... а ты сидишь, как удав, и смотришь. И молчишь. Или хуже — выдаешь одно слово. «Шумно»! Гениально! Просто гениально! Тебе надо было идти в писатели, с таким-то словарным запасом! Написал бы роман из одного слова. «Шумно». Шедевр! Его бы раскупали, как горячие пирожки! Нет, как горячий кофе! Который, кстати, остыл! Пока ты там смотрел в окно, мой кофе остыл! Ты хоть понимаешь, что это символ? Символ наших отношений! Они остыли, Сергей! Давно остыли! Превратились в холодную, горькую бурду, которую уже никому не хочется пить!

Она вскочила со стула. Стул с громким скрипом отъехал назад, прочертив по полу белую царапину. Анна подошла к окну, заслонив собой его вид на темный двор. Он был вынужден смотреть на неё. Или сквозь неё. Она встала так близко, что он, наверное, мог видеть поры на её коже, если бы захотел. Но он не хотел.

— Посмотри на меня! — почти крикнула она. — Посмотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю! Или тебе слабо? Ты боишься увидеть там то, что ты со мной сделал? Хотя что ты можешь мне сделать? Ты же — никто! Пустота! Черная дыра, которая всасывает в себя весь свет, все звуки, все эмоции! С тобой рядом я чувствую себя... я чувствую себя невидимой! Я говорю — а меня нет! Я машу руками — а ты не видишь! Я плачу по ночам в подушку — а ты спишь! Или делаешь вид, что спишь! Тебе на все наплевать! На меня, на нас, на эту квартиру, на этот стол, на этот чертов кофе!

Она схватила чашку с холодным кофе и с силой швырнула её в раковину, стоящую в углу. Раздался звон, но не разбившегося стекла, а глухой удар керамики о нержавейку. Чашка, по счастью, уцелела, лишь жалобно звякнула и улеглась на бок. Рыжая лужица растеклась по белому фаянсу. Она смотрела на эту лужицу, тяжело дыша, и на мгновение ей показалось, что это не кофе, а выплеснувшаяся наружу часть её самой, которая тоже должна была разбиться, но почему-то уцелела.

Сергей даже не вздрогнул. Только его левая бровь едва заметно приподнялась — на миллиметр, не больше. Это было единственное проявление жизни за все время. И Анна, которая ловила каждое его микродвижение, заметила это. И это взбесило её еще больше. Она хотела бы, чтобы он закричал, чтобы он ударил кулаком по столу, чтобы он сделал хоть что-нибудь — пусть даже грубое, пусть даже жестокое. Лишь бы это было эмоцией. Лишь бы это было ответом.

— Ах, ты даже не испугался! — она истерически рассмеялась. — Ну конечно! Куда мне до твоего буддистского спокойствия! Я же просто истеричка, да? Просто баба, у которой ПМС и проблемы на работе. А ты — великий, молчаливый Будда! Сидишь на своей заднице и созерцаешь пустоту! Только знаешь что? Твоя пустота — она заразная! Она перекидывается на меня! Я начинаю орать только потому, что боюсь, что если замолчу, то тоже превращусь в такую же мумию! Я боюсь тишины! Твоей тишины! Она страшнее любого крика!

Она замолчала, тяжело дыша. Грудь её вздымалась, как после долгого бега. Она стояла посреди комнаты, раскрасневшаяся, с выбившейся из прически прядью, и смотрела на него. На его лицо, которое оставалось спокойным, как поверхность озера в безветренный день. Он был всё так же безупречен в своей неподвижности, и от этого становилось ещё более жутко.

Он медленно встал. Движения его были плавными, экономными, как у большого, сытого кота. Он обошел стол, приблизился к раковине, открыл кран. Струя воды с шипением ударила в чашку, смывая остатки кофе. Он выключил воду, взял чистое полотенце и начал тщательно вытирать руки. Каждое его движение было размеренным, отточенным, лишенным какой-либо спешки или нервозности. Он вытирал каждый палец отдельно, как будто занимался делом, от которого зависела его жизнь.

Анна смотрела на него, не в силах отвести взгляд. В ней боролись противоречивые чувства: бешеная злость, глубокое отчаяние и странное, почти благоговейное восхищение его способностью оставаться настолько непроницаемым. Он был как камень. Холодный, твердый, молчаливый камень, о который разбивались все её волны. И этот камень, вместо того чтобы сдвинуться с места, просто уходил в воду, в раковину, в полотенце.

— Ты будешь что-нибудь говорить? — спросила она уже тише, с нотками усталости. — Или так и будешь играть в молчанку?

Он аккуратно повесил полотенце на крючок, разгладил его, чтобы не было складок. Затем вернулся к столу, сел на свой стул и снова посмотрел в окно. Его отражение снова появилось на фоне ночного двора.

— Окно грязное, — произнес он. Второе предложение за вечер. Еще более бессмысленное, чем первое.

Анна почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Тонкая струна, на которой держалось её терпение, её надежда на то, что этот вечер может закончиться иначе. Что она сможет пробить эту стену. Что за этой стеной, возможно, еще что-то есть. Но нет. За стеной была только новая стена.

— Да, — сказала она с горечью. — Окно грязное. И кофе остыл. И день был ужасный. И мы с тобой уже сто лет не разговариваем по-настоящему. А ты... ты только и можешь, что замечать пыль на стекле.

Она опустилась на пол, прямо у стены, обхватила колени руками. Её голос упал до шепота. Она чувствовала, как холодный пол вытягивает из неё последнее тепло, но ей было всё равно. Она даже не могла вспомнить, когда в последний раз сидела так, на полу, как маленькая девочка, которая не хочет идти спать.

— Иногда мне кажется, что я разговариваю с призраком. С тенью человека, которого я когда-то знала. Или думала, что знала. Тот Сергей, за которого я выходила замуж... он был другим. Он смеялся. Он спорил. Он злился. Он был живым. А ты... кто ты? Кто сидит сейчас передо мной?

Он не ответил. Тишина снова обняла комнату, но теперь она была не тяжелой, а какой-то опустошенной. Как зрительный зал после окончания спектакля, когда актеры ушли, свет погас, и остались только декорации.

В этой тишине было слышно, как на кухне капает вода из неплотно закрытого крана. Кап. Кап. Кап. Этот звук был единственным доказательством того, что время не остановилось. Что оно все еще течет, вязко, как сироп, унося их куда-то в неизвестность. Анна вслушивалась в этот звук, и ей казалось, что она слышит, как уходят секунды, как они просачиваются в щели и исчезают навсегда.

Анна подняла голову. Слез не было. Была только сухая, выжженная усталость, которая поселилась в ней так давно, что она уже не помнила, каково это — быть без неё. Она провела рукой по волосам, заправила выбившуюся прядь за ухо и посмотрела на свои ладони, как будто надеялась найти там подсказку.

— Ты голоден? — спросила она вдруг будничным, обычным голосом. Голосом, каким разговаривают с соседом по лестничной клетке. — Я купила вчера гречку и куриное филе. Могу сварить суп.

Это был их ритуал. Способ помириться, не извиняясь. Способ вернуться в привычную колею, не решая проблем. Она предлагала еду. Он обычно кивал или молчал, что означало согласие. И наступало перемирие. Хрупкое, как лед на весенней реке, но все же перемирие. Это был их общий язык, их танец, их способ не смотреть в пропасть.

Сергей перевел взгляд на неё. В его серых глазах, наконец, что-то промелькнуло. Не мысль, нет. Скорее отблеск воспоминания. Как свет фар проезжающей машины на миг выхватывает из темноты кусок стены. Что-то далёкое, почти стёртое, но всё ещё живое.

— Нет, — сказал он. — Не хочу.

И снова отвернулся к окну. Но теперь он смотрел не на двор. Он смотрел на их отражение. На то, как она сидит на полу, маленькая, беззащитная, а он возвышается над ней на стуле, как монумент. Он смотрел на этот контраст — и ничего не делал. Не протягивал руку. Не вставал. Не садился рядом. Просто смотрел.

Анна вздохнула. Этот вздох вырвался из самой глубины её существа и повис в воздухе, не найдя пристанища. Она поднялась на ноги медленно, как будто её тело стало в два раза тяжелее. Каждое движение давалось ей с трудом, как будто она шла по пояс в воде.

— Знаешь, — тихо сказала она, — самое страшное — это не то, что ты со мной не разговариваешь. Самое страшное — это то, что я до сих пор жду. Я жду, что ты изменишься. Что ты повернешься ко мне. Что ты скажешь что-то... важное. Но с каждым таким вечером, как этот, моя надежда тает. Как кусочек льда в стакане с виски. Ты, кстати, не заметил, что стал пить больше? Нет, конечно. Ты вообще ничего не замечаешь.

Она встала с пола, отряхнула джинсы. Подошла к столу, взяла его чашку с водой. Вода была теплой, комнатной температуры. Она выпила её всю, одним большим глотком. Поставила пустую чашку на место. Она стояла у стола, перебирая пальцами край скатерти, и смотрела куда-то мимо него, в темный угол комнаты.

— Ладно, — произнесла она в пустоту. — Пойду, лягу. Завтра рано вставать. Эта пробка утром... ты же знаешь, она съедает все нервы. Хорошо, что у меня есть аудиокниги. Хоть какое-то спасение от этого безумия. От этого города. От этой квартиры. От тебя.

Она развернулась и пошла к двери. Её шаги были тихими, шаркающими, как у старухи. У самого порога она остановилась, но не обернулась. Она стояла так несколько секунд, словно давая ему последний шанс. Словно считала в уме: раз, два, три, четыре, пять. Может быть, десять. Может быть, сто. Но он молчал.

— Спокойной ночи, Сергей, — сказала она. Это прозвучало как приговор. Как последнее слово перед казнью.

Он ничего не ответил. Да она и не ждала.

Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Комната опустела. Остался только он, стол, два стула и грязное окно.

Сергей сидел неподвижно еще несколько минут. Затем медленно, как будто преодолевая сопротивление, поднес руку к столу. Его пальцы коснулись края её чашки. Она была холодной и пустой. На ободке остался отпечаток её помады — яркий, вызывающий, живой. Он смотрел на этот след. Он был единственным цветным пятном во всей этой выцветшей, серой комнате. Единственным доказательством того, что она здесь была. Что она говорила. Что она кричала. Что она еще была жива.

Он убрал руку.

За окном, в темном дворе, зажглись окна соседнего дома. Там, в этих желтых прямоугольниках, тоже текла своя жизнь. Кто-то ужинал, кто-то смотрел телевизор, кто-то целовался, кто-то ссорился. А здесь, в этой комнате, воцарилась та самая, осязаемая, засахаренная тишина. Тишина, которую он сам создал, и в которой он был один. Абсолютно, бесповоротно один.

Он хотел что-то сказать. Но слова застряли где-то в горле, как сухие, безвкусные крошки. Он открыл рот, но не издал ни звука. Только воздух. Воздух, который тут же растворился в тишине, как будто его и не было. Тишина победила. Время шло. Вода из крана капала. Где-то в глубине комнаты, в темноте, остывал невидимый, невыпитый кофе.