Апокалипсис. Поиск жены

Спуск занял десяток крутых ступеней. Когда тяжелая дверь внизу закрылась, отрезав внешний мир, Андрею показалось, что он попал в машину времени, откатившуюся на полвека назад.

Подвал был огромен. Бывшая холодильная камера ресторана. Потолок поддерживали толстые колонны, обложенные белым кафелем, который сейчас потемнел от копоти тысяч свечей. Свет давало электричество. Настоящее, стабильное, мигающее теплым желтым накалом лампочек Эдисона. Где-то внизу действительно бил горячий источник; трубы отопления, обмотанные асбестовыми лохмотьями, едва слышно шипели, отдавая тепло пространству. Здесь было почти уютно. Настолько, насколько может быть уютно в склепу.

За длинными столами сидели люди. Но это были не рейдеры Рязани-Сити. Там царило право кулака. Здесь же висело облако тяжелой, философской усталости. Мужчины в чистых, хоть и залатанных свитерах. Женщины с замысловатыми прическами, сделанными при свете керосинки. Здесь читали книги — Андрей заметил стопки пожелтевших томиков прямо на полу рядом с одним из столов. Здесь играли в шахматы выточенными из хлеба фигурками. Люди пили, но делали это тихо, методично, словно выполняли важную медицинскую процедуру.

Прямо по центру зала возвышалась стойка из мореного дуба, которая, казалось, пережила даже ядерный взрыв, лишь покрывшись сеткой мелких трещин. За ней орудовал человек, которого иначе как Хранителем Печали назвать было нельзя. Высокий, абсолютно лысый старик с бородой до пояса. На носу у него сидели очки в золотой оправе без одного стекла. Одет он был в бархатный жилет поверх рубашки с манжетами. Манжеты были ослепительно чистыми и скреплялись запонками из стреляных гильз калибра 7.62.

Старик протирал стакан белой тряпицей с таким видом, будто от чистоты этого стекла зависела судьба галактики. — Опять ты, Батон, — проскрипел старик, не поднимая глаз. — Своим ходом таракана привез? — Таракан самостоятельный, Еремей, — гулко ответил Батон, занимая место у стойки. — Налей ему твоего фирменного уныния. Парень ищет женщину. Значит, платить будет долго и много, пока надежда не кончится.

Еремей — бармен — наконец поднял взгляд. Глаза у него были бледно-голубые, водянистые, лишенные всякого выражения. Он посмотрел на Андрея, оценил слой дорожной грязи на его плаще, мозоли на руках, пустой чехол от ножа на поясе. — Искать женщин после тридцати лет зимы — это самая дорогая форма безумия, юноша, — произнес Еремей. Голос у него был глубокий, поставленный, какой бывает у старых актеров МХАТа. — Безумие стоит пять гильз за глоток. Платишь вперед.

Андрей выложил на стойку латунь. Старик ловким движением смахнул ее в ящик, достал темную бутылку без этикетки и плеснул в граненый стакан янтарной жидкости.

Андрей понюхал. Нос уловил сложную гамму: дуб, мед, легкая нота плесени и что-то неуловимо аптечное. Он сделал глоток. Самогон прокатился по пищеводу жидким огнем, но во рту оставил послевкусие настоящего коньяка, которого Андрей никогда не пил, но о котором читал в довоенных книгах. Напиток согрел желудок и заставил дрожь в коленях отступить. — Крепко, — выдохнул Андрей. — Это настойка на корнях мандрагоры, которую мы выращиваем в четвертом коллекторе, — скучающим тоном пояснил Еремей. — Помогает принять неизбежность смерти. Или хотя бы смириться с ценой на фильтры. Зачем тебе женщина? Хочешь сделать ей больно? У нас тут есть отличные инструменты в подсобке, могу договориться. — Хочу найти живой, — сухо ответил Андрей. — Зовут Марина. Рост метр семьдесят. Каштановые волосы, коротко стриженные. Шрам от ожога на левом предплечье в форме капли. Поет, когда режет лук.

Еремей перестал протирать стакан. Впервые за все время в его глазах мелькнул интерес. Профессиональный интерес гробовщика, которому принесли нестандартный заказ. — Поет… — повторил он. — В мире осталось мало певцов. Все больше крикунов. Ты знаешь, парень, почему я назвал эту дыру «У Последнего Пессимиста»? — Потому что оптимисты давно съели друг друга? — предположил Андрей. — Нет. Оптимизм требует веры в чудо. Пессимизм требует веры в логику. Я самый большой идеалист в этом городе, потому что мой бизнес построен на уверенности клиентов, что завтра будет хуже, чем сегодня. Я единственный гарантирую стабильность упадка.

Он наклонился через стойку, приблизив свое лицо к лицу Андрея. От старика пахло сухой бумагой и спиртовым антисептиком. — Две недели назад, — прошептал Еремей, — сюда спускались караванщики. Южане. Торговцы оружием из-под Воронежа. Лица у них были такие, будто они лично похоронили Бога и теперь ищут свидетелей для завещания. С ними была девка. Лихая. Волосы короткие, торчат ежиком — экономит на шампуне, значит, в пути давно. Левую руку бинтовала очень аккуратно, боялась мочить. Знаешь, как выглядят старые ожоги? Кожа глянцевая, натянутая. Она прятала руку, но шрам видела моя девочка-официантка, когда подавала им рагу. Девка пела. Что-то тихое, надрывное. Про кузнечика, кажется. Сидела на ящике с гранатами и плакала, пока остальные считали патроны.

Сердце Андрея пропустило удар, а затем забилось вдвое чаще, отдавая пульсом в висках. Кузнечик. Та самая дурацкая детская песенка. Совпадений такого уровня не бывает. Если только это не чья-то жестокая шутка. Но лица этих южан, описанные Еремеем, не располагали к розыгрышам. — Куда они шли дальше? — спросил Андрей, сжимая стакан так, что побелели костяшки. — Юг закрыт, — пожал плечами бармен. — Большая Степь высохла окончательно. Земля трескается, ветра несут стеклянную пыль, которая режет легкие лучше наждака. Обычные дороги стерегут Железные Братья — сектанты на ржавых комбайнах. Через них не пройти. Караванщики ушли старым трактом. Через Засечный лес. Но это самоубийство. Лес живет своей жизнью. Деревья там растут со скоростью мысли, корни прорывают фундаменты. Да и зверье… — Мне нужно направление, — перебил Андрей. — Хотя бы азимут.

Еремей вздохнул. Его театральный цинизм испарился, уступая место человеческой, почти отеческой жалости. — Мальчик мой, — сказал он мягко. — Надежда — это самый дефицитный товар. Цена на нее растет пропорционально расстоянию. Я дам тебе карту старого метрополитена. Часть веток выходила на поверхность за городом, переходя в дренажные штольни. Они ведут в сторону Орловского тракта. Это даст тебе километров сорок форы, прежде чем ты окажешься в открытом поле. Но взамен… — Что взамен? — напрягся Андрей. — Патроны? Вода? — Взамен ты мне сыграешь, — Еремей кивнул головой в сторону угла, где на барном стуле стояла старая гитара. Довоенная, шестиструнная, с трещиной на деке, заклеенной синей изолентой. — Ты выглядишь как мясник, который решил переквалифицироваться в археолога. Руки грубые, но чистые. Такие бывают либо у хирургов, либо у тех, кто часто моет их от чужой крови. У тебя в походке ритм. Дай мне стихи.

Андрей растерялся. Он ожидал чего угодно: требования отработать мытьем посуды, драки, попытки ограбления. Но требование прочитать стихи в бандитском кабаке посреди мертвого города звучало как сюрреалистический бред. — У меня нет стихов, — соврал он. На самом деле блокнот с записями лежал на дне рюкзака, обернутый в полиэтилен. Он начал вести его год назад, когда понял, что начинает забывать звучание собственного голоса. — Есть, — уверенно отрезал Еремей. — Иначе ты бы не выжил. Те, кто не рифмует ужас, сходят с ума на первой неделе. Садись. Народ хочет культуры. Сегодня вечер поэзии, раз уж пианино утонуло в канализации.

Бармен громко хлопнул в ладоши. Разговоры за столами медленно стихли. Шахматные партии замерли. Люди поворачивались. Их взгляды не были враждебными. Скорее любопытными. Так смотрят посетители театра на внезапно вышедшего на сцену рабочего сцены.

Андрей почувствовал, как к щекам приливает кровь. Он ненавидел публичность. Но мысль о Марине, находящейся в компании вооруженных торговцев, придавала смелости. Он взял гитару. Колки провернулись туго, издав жалобный стон. Он провел пальцами по струнам, настраивая их на слух. Звук был глухим, плоским, но узнаваемым.

Он откашлялся. Вспомнил текст. Это было стихотворение, которое пришло ему в голову, когда он хоронил дозорного своего бункера. Тот умер от аппендицита, потому что антибиотики закончились еще пять лет назад. Простая, глупая смерть в мире, где должны были править лазеры и звездолеты.

Мы строили ковчеги из бетона и свинца, Считали мегатонны, ждали гневного конца. А Бог пришел с пинцетом, вырезал слепую нить, И нам пришлось под грязным снегом мертвых хоронить.

Здесь счетчики молчат в истлевших кобурах, И лучший друг планеты — радиоактивный прах. Мы думали, титаны будут рушить города, Но тишина пришла. Навечно. Навсегда.

Андрей пел негромко, почти проговаривая слова речитативом под простенький гитарный бой. Он не старался попадать в ноты. Он вкладывал в каждое слово усталость трех десятилетий выживания. Усталость от холода, от вкуса мокрой резины во рту, от необходимости нажимать на спусковой крючок раньше соседа.

Когда он закончил, в баре повисла тишина. Такая плотная, что казалось, ее можно резать ножом. Никто не шевелился. Девушка-официантка, совсем подросток с бледным лицом, стояла с подносом в руках, и по грязной щеке катилась слеза. Даже Батон, допивающий свою порцию, забыл поставить стакан на стойку.

Затем один из мужчин за дальним столом — седой, интеллигентного вида человек в профессорских очках, перемотанных ниткой — медленно трижды хлопнул в ладоши. Сухой, деревянный звук. К нему присоединился второй. Третий. Вскоре весь подвал взорвался сдержанными, уважительными аплодисментами. Люди улыбались. Не радостно, а благодарно. Словно Андрей только что напомнил им, что они всё ещё люди, способные чувствовать горе, а не просто механизмы по переработке тушенки в калории.

Еремей забрал у него гитару. Протер деку той же белоснежной тряпицей. — Хорошо, — кивнул он. — Очень хорошо. Особенно строчка про пинцет. Это чистая правда бытия. Держи.

Он бросил на стойку сложенный вчетверо пластиковый лист. Карта. Старая, ламинированная схема канализационных коллекторов южной части области. — Вход в коллектор номер четырнадцать — в двух кварталах отсюда, за перевернутым троллейбусом. Там живут бомжи, они проведут тебя до шахт за банку рыбных консервов. Дальше пойдешь один. Штольни сухие, но смотри под ноги. После войны туда сливали химию с заводов. Газ иногда скапливается. Один вдох — и твои легкие станут похожи на швейцарский сыр.

Андрей убрал карту во внутренний карман, ближе к сердцу. — Спасибо, Еремей. Если выберусь… — Не надо, — махнул рукой бармен. — Просто выживи. Хорошая литература нынче пишется кровью на снегу, а не чернилами. Буду ждать продолжения.

Напряжение последних минут схлынуло, оставив после себя звенящую пустоту в голове и дикий, животный голод. Адреналин сожрал последние углеводы в организме. Андрей чувствовал, что если сейчас не съест чего-то горячего, просто потеряет сознание. — Эй, чистый, — раздалось сбоку. — Чего стоишь столбом? Место свободное есть, иди к нам.

Голос принадлежал девушке. Молодой, звонкий, совершенно не вписывающийся в атмосферу кладбищенского покоя бара. Андрей повернул голову.

За угловым столом, сдвинув в сторону кружки с элем, сидели трое. Две девушки и парень. Одеты они были странно: в какие-то перешитые шинели, на ногах — тяжелые берцы, но на шеях повязаны яркие шарфы кислотно-зеленого и оранжевого цветов. Выжившее студенчество. Местный педагогический институт, судя по нашивкам на рукавах, которые пытались сохранить корпоративную символику. — Мы празднуем сдачу сопромата, — весело сообщила та, что позвала его. У нее были веснушки, россыпью покрывавшие переносицу, и ярко-рыжие волосы, собранные в два пучка. — Профессор Уткин принял у нас экзамен прямо здесь. Сказал, что сопротивление материалов жизни мы прошли на отлично. Меня зовут Соня. Это Вера, а это Макс. Выпей с нами, спаситель мира. У тебя вид человека, который только что узнал плохую новость.

Андрей оглянулся на Батона. Великан уже нашел компанию суровых мужиков в углу и вовсю травил байки, размахивая руками. Он был в своей стихии. — Мой сопромат закончился десять лет назад, — усмехнулся Андрей, садясь на предложенный шаткий стул. — Но против компании я ничего не имею.

Соня тут же схватила его за руку и потянула куда-то вглубь зала. — Пойдем! Ребята, расступись!

Макс включил магнитофон. Кассетный, работающий от батареек. Из динамиков полилась музыка. Громкая, ритмичная, электронная. Какой-то старый евродэнс, искаженный помехами, но невероятно бодрый. Для подземелья, освещаемого свечами, это звучало как гимн инопланетной цивилизации.

— Танец последнего курса! — крикнула Вера, худенькая брюнетка с пирсингом в носу. — Главное правило — никто не думает о завтрашнем дне!

Она схватила Андрея за вторую руку. Он попытался отстраниться, сославшись на отсутствие навыков, но девчонки были настойчивы. Они втянули его в центр свободного пространства между столами.

Это было самое абсурдное зрелище в его жизни. Закаленный убийца мутантов, человек, способный освежевать крысу голыми руками и спать на морозе в сугробе, стоял в кругу смеющихся детей. Соня начала прыгать на месте, тряся рыжими хвостиками. Ее движения были хаотичными, лишенными всякой техники, но наполненными такой чистой, незамутненной радостью, что Андрей невольно засмотрелся.

Вера дергалась, закрыв глаза, запрокинув голову. Макс крутил девушку в зеленом шарфе в нелепом подобии вальса.

— Расслабь плечи! — кричала Соня Андрею сквозь музыку. — Ты танцуешь, как дефибриллятор! Мягче! Представь, что ты водоросль в радиактивном ручье!

Андрей замер на секунду. Затем он вдруг рассмеялся. Впервые за долгие годы он смеялся искренне, до боли в животе, глядя на прыгающую веснушчатую физиономию студентки. Вся тяжесть поиска, страх туннелей, вонь Тульского сиропа и боль от потери Марины отошли на второй план. Остался только ритм басов, отдающийся в половицах, липкий пол под ногами и ощущение абсолютной, детской иррациональности происходящего.

Он расслабил плечи. Подхватил ритм. Начал двигаться — неуклюже, по-медвежьи переступая с ноги на ногу, но попадая в такт. Он видел, как Еремей за стойкой качает головой в такт музыке, продолжая протирать свой бесконечный стакан. Видел, как Батон показывает ему большой палец, подняв кружку.

Соня схватила его руки и попыталась закружить. Андрей, будучи выше ее на две головы и тяжелее килограммов на сорок, чуть не упал, увлекаемый ею, но удержал равновесие, сделав широкий шаг. Каблуком тяжелого берца он случайно наступил девушке на носок ботинка. — Ой! — пискнула она. — Ничего, это ритуальное посвящение! Теперь ты официально принят в клуб безнадежных романтиков!

Они танцевали минут двадцать. Музыка сменялась — от диско к чему-то тягучему и грустному, потом снова к быстрому. Андрей вспотел. Пропитанный пылью плащ казался свинцовым. Но вместе с потом уходила хроническая тревога. Мышцы, привыкшие быть всегда напряженными для броска или стрельбы, впервые за долгое время работали просто ради движения. Ради биения сердца.

Когда кассета закончилась с характерным щелчком, студенты рухнули на стулья тяжело дыша. Вера разливала по жестяным кружкам какую-то брагу. — Ты отличный партнер, — заявила Соня, плюхаясь рядом с Андреем. Ее лицо раскраснелось, веснушки сияли на красном фоне. — Обычно мужчины в этом баре умеют только пить и смотреть в одну точку. Максимум — играть в шахматы фигурами из человечьих зубов. А ты двигаешься. Жизнь чувствуется. — Это мышечная память, — отмахнулся Андрей, принимая кружку. — Рефлекс уклонения от пуль, переведенный в горизонтальную плоскость. — Отличная метафора! — восхитился Макс, хлопнув его по плечу. — Тебе точно надо выпить с профессором Уткиным. Он обожает черный юмор.

Андрей отпил браги. Она была сладковатой, газированной и слабоалкогольной. Почти лимонад. Он поставил кружку на стол и посмотрел на ребят. Им было не больше двадцати. Они родились уже в темноте. Они никогда не видели чистого неба, не чувствовали запаха озона после грозы, не знали вкуса настоящих фруктов. Весь их мир ограничивался этими стенами, редкими вылазками за хабаром и легендами о прошлом. Но они нашли в себе силы создавать клубы, сдавать экзамены, носить яркие шарфы и танцевать под севшие батарейки.

— Расскажите мне про Засечный лес, — попросил Андрей, возвращаясь к своей цели, но стараясь не разрушать хрупкую атмосферу доверия. — Еремей говорит, деревья там живые. — Старый ворчун преувеличивает, — фыркнул Макс. — Деревья обычные. Дубы. Просто они злые. После выброса споры пошли в рост аномально быстро. Корневая система там агрессивная. Идешь по тропинке, оглянулся — а сзади уже кустарник сомкнулся. Лес пожирает металл. Оставишь мотоблок на неделю — вернешься, а он уже внутри дуба, оброс корой. — А люди? — спросила Вера серьезно. — Бродяги говорят, там пропадают. — Пропадают, — кивнула Соня, сразу став тише. — Но не деревья их едят. Там база Чистильщиков. Секта такая. Они считают, что природа должна очиститься от человеческого мусора. Ходят в масках из коры. Вооружены арбалетами с отравленными стрелами. Тихие, как тени. Если услышишь, как птица замолчала в лесу — беги. Значит, они уже взяли тебя в треугольник.

Информация ложилась на карту ровными штрихами. Засечный лес. Чистильщики. Агрессивная флора. Путь к Воронежу лежал через ад, но это был конкретный, понятный ад. Лучше, чем туманная угроза сухих степей.

— Спасибо, — искренне сказал Андрей. — Вы дали мне больше, чем бармен за стихи. — Стихи хорошие, — Соня толкнула его локтем. — Прочитай еще что-нибудь? Только веселое. А то хочется опять пойти трясти телесами, а батареи сдохли.

Андрей задумался. Веселых стихов у него не было. Но была одна зарисовка, написанная в вентиляционной шахте, когда он наблюдал, как паук-мутант размером с тарелку пытается сплести паутину между лопастями работающего вентилятора.

— Ладно, — согласился он. — Слушайте. Называется «Инженерная лирика».

Он встал, оперся рукой о стену, приняв максимально нелепую поэтическую позу, вызвав смех студентов.

Паук-инженер плетет электросеть, Чтоб мухам-комарам удобней было тлеть. Он знает сопромат и силу натяженья, И ждет большого мухопада с нетерпеньем…

Студенты взвыли от хохота. Даже суровый охранник у двери улыбнулся в бороду. Смех заполнил подвал, вытесняя запах гари и смерти.

Вечер продолжался. Андрей остался с ними еще на час. Он рассказывал им выдуманные истории о довоенном море (сам он видел его только на картинках), слушал их жалобы на профессора Уткина, который снизил балл за использование туалетной бумаги вместо чертежной, и пил их сладкий, пузырящийся напиток.

Где-то около полуночи — определить точнее помогали только внутренние часы — Батон подошел к столу. Он навис над ними скалой, источающей перегар и запах оружейной смазки. — Чистый, — пробасил он. — Твои новые подружки милые, но рассвет наступает быстро. А в коллекторах крысы особенно наглые по утрам. Нам пора двигать железные задницы, если хотим выйти из города до патрулей.

Соня погрустнела. Она смотрела на Андрея своими огромными, доверчивыми глазами. — Ты ведь найдешь ее? — тихо спросила она. — Найду, — твердо ответил Андрей.

Он поднялся. Обнял каждого из студентов. Объятие получилось неловким, костлявым с его стороны и мягким, испуганным с их, но искренним. — Берегите батарейки, — сказал он на прощание. — А ты береги душу, танцующий медведь! — крикнула вслед Соня.

Выход на улицу был похож на удар ледяной водой. Теплый, вонючий уют остался позади. Мир снова стал серым, опасным и холодным. Редкий дождь прекратился, но влажность оседала на лице пленкой.

Батон ждал его возле машин. Он уже успел прикрутить к своему трайку дополнительный канделябр из арматуры. — Ну что, Ромео? — ухмыльнулся гигант. — Нагулялся? Набрался культурного кода? — У меня есть вход в коллектор и информация о пауках-инженерах, — ответил Андрей, затягивая ремни рюкзака. — Плюс координаты секты любителей деревьев. День прожит не зря. — Оптимист, — констатировал Батон, забираясь в седло. — Самый опасный тип попутчика. Всегда верит, что следующая яма будет мельче предыдущей. Поехали, пока Еремей не передумал и не запросил за карту твой левый глаз.

Они завели двигатели. Рев моторов разорвал тишину ночной Тулы. Андрей посмотрел вверх, на полоску неба между разрушенными фасадами. Звезд не было. Небо было низким и равнодушным.

Он развернул мотоцикл в указанном направлении. След вел на север, в сырую, темную пасть городской канализации. Но след был горячим. Мысль о Марине больше не пульсировала болью. Она горела ровным, сильным пламенем, как фитиль хорошей лампы. Впереди была тьма, но теперь у этой тьмы было имя и направление.

Глава 3. Кости судьбы

Дорога на юг пахла озоном и гниющей плотью.

Выбравшись из бетонного чрева тульских коллекторов, Андрей и Батон оказались в предместьях, которые природа пыталась переварить с аппетитом голодного зверя. Асфальт исчез под слоем рыжей, похожей на ржавчину грязи. Она пузырилась мелкими кратерами, источая зловонный газ. Деревья вдоль обочин трассы М-2 разрослись до чудовищных размеров. Дубы-великаны сплелись кронами, образовав живой тоннель, сквозь который едва пробивался тусклый дневной свет. Их корни взламывали остатки дорожного полотна, торча из земли черными, узловатыми венами.

Батон вел свой трехосный трайк медленно, постоянно маневрируя между воронками от снарядов тридцатилетней давности, заполненными мутной водой. Андрей держался чуть позади на своем эндуро. Двигатель мотоцикла работал на пределе, кашляя сизым дымом от смеси самогона и отработанного масла. Каждый километр давался с боем. Им пришлось дважды форсировать ручьи, вода в которых имела неестественный химический оттенок — один раз ядовито-зеленый, другой раз — молочно-белый, густой, как кисель. В этой белой воде что-то плавало. Что-то размером с крупную собаку, покрытое жесткой шерстью и лишившееся глаз. Оно проводило их равнодушным взглядом белесых бельм и ушло на дно.

К полудню третьего дня пути они услышали гул. Низкий, вибрирующий звук, который заставил Андрея инстинктивно сбросить скорость и положить руку на цевье автомата. Звук шел навстречу, со стороны юга. Это был не рев одиночного мотора и не вой мутантов. Это был ритмичный лязг десятков механизмов.

Из-за поворота, скрытого густым туманом испарений, показалась голова каравана.

Это было передвижное кладбище технологий. Впереди полз старый гусеничный тягач МТ-ЛБ, выкрашенный в радикальный розовый цвет поверх облупившейся армейской краски. На его броне были приварены листы рифленого железа, а сверху установлена спаренная зенитная установка ЗУ-23, стволы которой смотрели в низкое небо. За тягачом шли три тяжелых грузовика «Урал», кузова которых превратили в настоящие крепости из арматуры и натянутой колючей проволоки. Между колесами машин бежали люди на велосипедах без шин — просто металлические ободья, стучащие по бетону. Замыкала процессию самоходная платформа, собранная из кабины комбайна и шасси танка Т-72. Из выхлопной трубы валил густой черный дым, оставляя за караваном жирный угольный шлейф.

— Южане, — процедил Батон сквозь респиратор. — Караван братьев Орловых. Самая отмороженная логистическая компания к востоку от Урала. Торгуют всем: от патронов до живого товара. С ними шутки плохи, чистый. Они улыбаются тебе, пьют твой самогон, а потом продают твои почки своим же клиентам в качестве закуски. — Нам нужно пройти Засечный лес, — ответил Андрей. — Сами мы будем рубиться через него неделю, пока нас не насадят на ветки Чистильщики. Эти пройдут везде. Попробуем пристроиться в хвост.

Он поднял левую руку вверх, сжатую в кулак — универсальный знак мирных намерений, означающий «у меня нет оружия в руках». Правая рука оставалась на автомате. Классическая поза доверия в мире паранойи.

Караван остановился. Из люка розового тягача высунулся человек. Он был одет в длинный кожаный плащ, сшитый из сотен мелких кусочков разной фактуры. Лицо скрывал противогаз старой модели ГП-7, но вместо стандартных фильтров к нему были прикручены две стеклянные банки с какой-то шевелящейся зеленой жидкостью внутри. Человек помахал рукой в тяжелой перчатке. — Залетные! — голос из динамика противогаза звучал глухо и искаженно, напоминая скрежет пенопласта по стеклу. — Куда путь держим? К Богу или сразу в переработку? — На Воронеж! — крикнул Андрей. — Ищем попутный ветер! — Попутный ветер нынче дует только в сторону кладбища! — заржал человек. — Но места в тени у нас есть. Подкатывай, расскажешь сказку на ночь. Старший Орлов любит свежие байки.