Богиня Красоты

Но она не могла себе позволить слабость. Её жизнь — это череда бесконечных выходов в свет, приемов, ужинов, презентаций, на которых она обязана была блистать, очаровывать, пленять. Это была её работа. Её единственная доступная форма существования. И, возможно, ключ к той свободе, о которой она так отчаянно мечтала. Её красота была её единственным активом, её стартовым капиталом, который она должна была использовать с максимальной выгодой, чтобы вырваться из этого порочного круга.

Она опустилась на белый кожаный диван, чувствуя, как мягкая, прохладная кожа обволакивает её тело, и уставилась в одну точку, невидящим взглядом уставившись на абстрактную картину, висевшую на противоположной стене. Пустота внутри росла, ширилась, заполняя собой всё пространство её души, вытесняя последние остатки надежды. Она чувствовала себя загнанной в угол, словно дикий зверь, попавший в западню. С одной стороны — ненавистная, унизительная зависимость от чужих денег, чужого восхищения, чужой похоти. С другой — леденящий, парализующий страх остаться одной, без всего, что у неё есть, без этой роскоши, без этого комфорта, без этой, пусть и иллюзорной, но стабильности. Она была слишком красива, чтобы жить обычной, серой жизнью. И слишком горда, чтобы довольствоваться ролью содержанки, вечной иждивенки, зависящей от прихотей своих покровителей.

Ей нужен был план. Четкий, дерзкий, гениальный план, который позволит ей обрести финансовую независимость и власть, к которой она так стремилась. Она не собиралась больше быть куклой. Она хотела стать кукловодом. И она знала, что её внешность — это мощнейший, почти абсолютный инструмент, который она может использовать для достижения своих целей, для манипулирования людьми. Вопрос лишь в том, как именно, каким образом применить этот инструмент с максимальной эффективностью.

Её глубокие, мрачные размышления были внезапно прерваны настойчивым звонком в дверь. Мелодичный, переливчатый перезвон, эхом разнесшийся по огромной, пустой квартире, нарушив тишину, которая, казалось, стала уже привычной. Она не ждала гостей. Никто не имел права приходить к ней без предварительной договоренности. Афродита нехотя, словно преодолевая сопротивление, встала с дивана и подошла к видеофону, встроенному в стену возле входной двери. На экране, слегка искажая изображение, появилось лицо молодого парня в униформе курьерской службы, который держал в руках огромный, пышный букет алых роз, перевязанный атласной лентой.

— Доставка для мисс Афродиты, — произнес он, глядя прямо в объектив камеры, и его голос, искаженный динамиком, прозвучал несколько механически и безлико.

— Оставьте у двери, — ответила она равнодушно, не желая открывать дверь и вступать в ненужный контакт с посторонним человеком.

— Простите, но мне нужно получить подпись, — настаивал курьер, и в его голосе послышались нотки растерянности и смущения.

Афродита тяжело вздохнула, чувствуя, как раздражение, словно кислота, разъедает её изнутри. Ей ничего не оставалось, как открыть дверь.

Когда она распахнула тяжелую, бронированную дверь, парень, стоявший на пороге, замер, словно громом пораженный. Его глаза, широко раскрытые, округлились от изумления, а рот слегка приоткрылся, как у рыбы, выброшенной на берег. Розы в его руках дрогнули, едва не выпав из ослабевших пальцев. Он стоял и смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова, ни пошевелиться, ни отвести взгляда. Это была обычная, предсказуемая реакция на её появление. Афродита давно привыкла к ней, как к восходу солнца, как к смене времен года, как к чему-то неизбежному и само собой разумеющемуся.

— Доброе утро, — произнесла она с ледяной, подчеркнутой вежливостью, которая, казалось, была способна заморозить воздух вокруг неё. — Распишитесь здесь?

Она грациозным, отработанным жестом указала на электронный планшет, который он судорожно сжимал в другой руке. Парень, наконец, опомнился, пришел в себя, покраснел до корней волос и стал неуклюже, дрожащими пальцами искать нужную строку на сенсорном экране. Его руки, покрытые испариной, тряслись, выдавая его крайнее волнение. Когда он, наконец, протянул ей планшет, она быстро, не глядя, поставила небрежную закорючку.

— Спасибо, — пробормотал он едва слышно, все еще не сводя с неё зачарованного, полного немого обожания взгляда.

Афродита взяла из его рук букет, оказавшийся неожиданно тяжелым. Розы были свежими, с крупными каплями воды на бархатных, темно-красных лепестках, источающими тонкий, изысканный аромат. К стеблям была прикреплена маленькая, белоснежная открытка, перевязанная тонкой, шелковой лентой. Она закрыла дверь, чувствуя спиной его обожающий, растерянный, но такой жалкий взгляд. «Он будет вспоминать эту встречу всю оставшуюся жизнь, — подумала она без тени тщеславия или самолюбования. — Будет рассказывать своим друзьям и внукам о том, как видел саму богиню. А я даже не запомню его лица. Вот она, божественная несправедливость красоты, которая одних возносит до небес, а других оставляет прозябать в безвестности».

Она вернулась в гостиную, небрежно, почти с отвращением, бросила букет на белый кожаный диван. Он упал, как безжизненное тело, рассыпавшись алым пятном на белоснежной поверхности. Розы — символ страсти, любви, романтики, но для неё они были лишь символом чужой похоти, очередной данью её внешности, очередным напоминанием о её роли в этом мире. Она открыла конверт, вскрыв его одним движением, и извлекла оттуда плотную, картонную визитную карточку. Золотое тиснение на белоснежной, дорогой бумаге: «Артур Бергман. Генеральный директор „Global Finance Group“». Очередной король мира, очередной финансовый воротила, решивший, что букет цветов — это ключ к её сердцу и телу. Она скомкала визитку в кулаке, смяв её в маленький, бесполезный комок, и бросила в мусорное ведро, стоявшее рядом.

Она снова почувствовала ту самую, знакомую до боли, всепоглощающую пустоту, которая медленно, но верно разъедала её изнутри, как ржавчина разъедает металл. Пустоту, которую не могли заполнить ни бриллианты, ни цветы, ни восторженные взгляды, ни дорогие подарки. Пустоту, которую могла заполнить только власть. Власть и свобода. Абсолютная, безграничная власть и ничем не стесненная свобода.

Она подошла к панорамному окну и прижалась лбом к холодному, идеально прозрачному стеклу, чувствуя, как холод проникает сквозь кожу, достигая самого мозга. Внизу, на недосягаемой глубине, кипела жизнь. Обычная, суетливая, но такая настоящая. Там, в этом огромном, многомиллионном муравейнике, люди строили карьеры, влюблялись, рожали детей, ссорились из-за денег и мирились ради любви, они жили, дышали, чувствовали. Там все было просто и понятно. А она... она была заперта в своей золотой клетке, подвешенной на головокружительной высоте сорокового этажа, в полной изоляции от этого мира. И самым страшным, самым мучительным было осознание того, что ключ от этой клетки находился не у неё, что она сама добровольно отдала его в чужие руки, променяв свою свободу на призрачный комфорт и иллюзорную стабильность.

Она резко отошла от окна и направилась в ванную комнату, отделанную редким, итальянским мрамором, с огромной, гидромассажной ванной и позолоченными кранами. Открыла кран, и вода с шумом, напоминающим шум горного водопада, полилась в раковину из черного мрамора. Она умыла лицо ледяной водой, словно пытаясь смыть с себя липкое чувство неудовлетворенности, отвращения к собственной жизни, к собственному отражению. Посмотрела на себя в зеркало. Капли воды стекали по её лицу, делая его ещё более юным, беззащитным и трогательным. Но глаза, эти огромные, серые, словно грозовое небо, глаза оставались холодными, как лед, как арктический айсберг. Глаза хищницы, загнанной в угол. Глаза богини, мечтающей о том, чтобы стать просто смертной, но при этом жаждущей абсолютной, божественной власти над миром.

Она должна была что-то менять. И она это сделает. Чего бы это ни стоило. Она разобьет эту золотую клетку, даже если для этого ей придется разбить саму себя.

Её внимание неожиданно привлекла стопка глянцевых журналов, небрежно сваленных на мраморной тумбе возле ванны. Она машинально взяла верхний из них. На глянцевой, лакированной обложке красовалась она сама, вернее, её фотография с последней церемонии вручения престижной кинопремии, где она была в качестве почетной гостьи. Заголовок, набранный крупным, золотым шрифтом, гласил: «Афродита: Секреты красоты самой желанной женщины страны». Она пролистнула несколько страниц, скользя взглядом по фотографиям и тексту. Интервью, фотосессии, статьи о её стиле, о её диете, о её уходе за кожей. Лживые, пустые, бессмысленные слова, написанные безликими журналистами, которые никогда не знали её настоящую, которые создавали и поддерживали этот ненавистный образ, заставляя её соответствовать ему. Образ, который она ненавидела всеми фибрами души.

Она с силой отбросила журнал в сторону, и он, пролетев через всю ванную, шлепнулся на кафельный пол. Хватит. Хватит быть заложницей чужого мнения, чужого вкуса, чужого восприятия. Пришло время действовать. Время охоты. Время перемен.

Она стремительно вернулась в гостиную, взяла свой телефон и, найдя в списке контактов одно-единственное, нужное ей имя, имя человека, который мог помочь ей в осуществлении её дерзких, амбициозных планов, человека, который был так же амбициозен, циничен и беспринципен, как и она сама, нажала кнопку вызова. Она приложила трубку к уху и стала ждать, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, отбивая четкий, взволнованный ритм.

Гудки.

Она ждала, затаив дыхание, словно прыгун перед прыжком в пропасть.

— Алло? — раздался в трубке низкий, бархатистый, но с легкой хрипотцой мужской голос, который она сразу узнала.

— Это Афродита, — произнесла она, и в её голосе, обычно мягком и мелодичном, прозвучали стальные, несгибаемые нотки, выдававшие её решимость. — Нам нужно встретиться. У меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Она слушала тишину в трубке, которая, казалось, растянулась на целую вечность, чувствуя, как внутри неё просыпается что-то новое, незнакомое, пугающее и одновременно опьяняющее. Что-то тёмное, опасное и невероятно притягательное. Чувство, которое она не испытывала уже очень, очень давно. Чувство охоты. Она была готова разбить свою золотую клетку изнутри. И ничто и никто не сможет ей помешать.