Чародейка зимнего леса

Глава первая. Та, что говорит с тишиной

Снег в том году выпал рано, словно сама зима торопилась укутать землю в белый саван, чтобы скрыть от посторонних глаз всё, что случилось в деревне на краю Великого леса. Сначала мороз сковал грязь на дорогах, превратив её в камень, а потом с неба посыпались густые, тяжёлые хлопья, которые шли двое суток без перерыва. Они заровняли тропы, приглушили звуки и укрыли толстым слоем крыши домов. Для деревенских эта зима стала самой обычной — время точить ножи, чинить упряжь и рассказывать долгими вечерами сказки у печи. Но для той, кого они сами изгнали прочь, эта зима стала первой в жизни, которую она встречала в полном, звенящем одиночестве. Вокруг неё теперь был только лес, и в этом лесу ей предстояло либо укорениться, как дереву, либо исчезнуть бесследно, как утренний иней.

Её звали Мирра, хотя имя это уже почти стёрлось из памяти людей, оставшихся за частоколом деревни. Чаще всего, вспоминая её в пересудах, они говорили «эта», «ведьма» или «лесная девка». Но в самом имени Мирра было столько света, сколько она сама несла в мир, сама того не желая и не требуя ничего взамен. У неё были глаза цвета густого лесного мха, в которых, казалось, навсегда поселилось тихое удивление перед красотой мира. Волосы, русые с медным отливом, она заплетала в свободную косу, которая часто распускалась, и тогда пряди обрамляли её лицо, делая её похожей на лесной дух, случайно принявший человеческий облик. Она была высокой и тонкой, но не болезненной, а гибкой, как молодая рябина. Двигалась Мирра плавно, почти неслышно, и даже хруст веток под её ногами казался частью какой-то особой, ведомой только ей мелодии. Но главное, что поражало всякого, кто осмеливался задержать на ней взгляд — это исходившее от неё тепло. Не тепло тела, а какое-то внутреннее свечение, душевность, которая проявлялась в каждом жесте, в повороте головы, в том, как она бережно касалась замёрзших цветов или поправляла сбившееся крыло у раненой птицы. Эта душевность и погубила её в глазах людей, потому что они не могли понять, как можно быть настолько доброй к миру, не требуя платы. А всё, что непонятно, пугает, и страх быстро превращается в злобу.

Всё началось прошлой весной, когда дожди шли три недели подряд, и река вышла из берегов, затопив нижние поля. Тогда у старостиной коровы случился выкидыш, а у мельника скисло всё зерно. Нужно было найти виноватого, и взгляды, подогреваемые страхом и самогоном, обратились к той, кто жила на отшибе, собирала странные травы и никогда не ходила в общий храм. К Мирре. Она ведь разговаривала с животными, и те её слушались. Она знала, какая трава снимет боль, а какая, добавленная в молоко, не даст ему скиснуть в жару. Она могла остановить кровь, просто приложив ладонь и прошептав несколько слов. Это был её дар, такой же естественный, как дыхание. Она не считала это колдовством. Это была просто наука понимания, язык мира, который она слышала с детства. Но для деревенских это было ведовство, и когда над деревней сгустились тучи несчастий, их страх нашёл выход. Они пришли к её дому с факелами, не слушая объяснений. Они кричали, что она навела порчу, что она сношается с лешими и доит змей по ночам. Их лица, искажённые ужасом и ненавистью, в свете факелов были страшнее любых чудовищ, которых могло бы породить её воображение. Мирра стояла на пороге, прижимая к груди узелок с травами, и пыталась объяснить им про гнилую воду в колодце, про больную печень у коровы, но её голос потонул в визгливом хоре проклятий. Староста, боязливо крестясь, бросил в неё камень. За ним полетели другие. Камень рассёк ей бровь, и тёплая кровь залила глаз, окрасив мир в красный цвет. И тогда Мирра побежала. Она бежала не разбирая дороги, сквозь крапиву и кусты шиповника, слыша за спиной торжествующий вой толпы, которая радовалась, что изгнала зло. Она бежала до тех пор, пока крики не стихли, а лес не сомкнулся за её спиной стеной, отрезав её от прошлой жизни. Так она стала изгоем. Так чародейка отдалилась от мира людей и шагнула в мир деревьев и зверей.

Лес принял её не сразу. Первые дни были наполнены таким отчаянием, что Мирра почти не замечала ничего вокруг. Она спала под корнями вывороченного бурей вяза, вздрагивая от каждого шороха. Ей казалось, что погоня всё ещё дышит в затылок. Голод и холод стали её постоянными спутниками. Но инстинкт жизни, дремавший в ней, постепенно начал пробуждаться. Дар, за который её возненавидели люди, в лесу стал её спасением. Она слышала, как поёт вода под слоем прелых листьев, и без труда находила родник. Она узнавала съедобные грибы и коренья, а птицы, чувствуя её беззлобность, указывали ей на кусты с последними, чудом уцелевшими ягодами. Она научилась слушать тишину, и тишина заговорила с ней на тысячах языков: шелестом трав, скрипом стволов, стуком дятла, журчанием ручья. В этом безмолвном хоре она нашла утешение, которое люди ей дать не смогли.

Однажды, когда осень уже золотила верхушки берёз, а Мирра всё ещё скиталась, не имея пристанища, она наткнулась на него. Это произошло совершенно случайно. Она шла по звериной тропе, высматривая грибы-дождевики, и вдруг заметила, что бурелом впереди выглядит слишком ровным. Подойдя ближе, она ахнула. За густой стеной бузины и одичавшего шиповника скрывался дом. Он был старым, сложенным из тёмных, замшелых брёвен, но всё ещё крепким. Высокое крыльцо просело, стекла в двух небольших окнах были выбиты, а дверь, сорванная с одной петли, жалобно скрипела на ветру. Крыша, покрытая дранкой, во многих местах провалилась, открывая небу почерневшие стропила. Это был заблудший дом, потерявшийся во времени. Кто и когда его построил, было неясно. Может быть, охотник-отшельник, а может, такой же изгой, как и она сама, только живший много лет назад. Дом совершенно не хотел, чтобы его находили. Он врос в землю, сроднился с лесом, покрылся мхом и лишайником, став почти неотличимым от окружающего пейзажа. Но Мирра его увидела. И в тот же миг её сердце, уставшее от боли, вдруг согрелось робким теплом. Ей показалось, что она не просто нашла укрытие. Она нашла место, которое ждало именно её.

Первым делом Мирра расчистила вход. Ей пришлось срезать толстые плети плюща, опутавшие дверной проём, словно стражники, охраняющие покой. Внутри пахло сыростью, землёй и старым деревом. Пыль толстым, мягким ковром устилала дощатый пол. Из мебели осталась лишь грубо сколоченная лавка, покосившийся стол и большая, сложенная из дикого камня печь, которая занимала почти четверть единственной комнаты. Печь была холодна и затянута паутиной, но она была цела. Мирра провела рукой по её шершавому боку и улыбнулась. Это было сердце дома. И пока оно молчало, дом оставался мёртвым. Она решила вдохнуть в него жизнь.

Дни с того момента слились в один непрерывный поток трудов. Мирра таскала глину из оврага, чтобы замазать щели между брёвен, сквозь которые свистел ветер. Она собирала мох и паклю, чтобы законопатить углы. Осколки стекла в окнах она заменила искусно выделанными и промасленными бычьими пузырями, которые нашла в старом, почти истлевшем коробе на чердаке. Они пропускали тусклый, рассеянный свет, но надёжно защищали от холода. Крышу, надрываясь, она перекрыла сама, связывая пучки тростника и прилаживая их к стропилам. Она чинила дверь, скрепила расшатавшиеся половицы, смастерила из ивовых прутьев полки. С каждым днём её движения становились увереннее, а руки — сильнее. Дом, казалось, с благодарностью откликался на её заботу. Он переставал быть просто постройкой, он становился союзником. И вот настал день, когда, вычистив дымоход, Мирра сложила в печи дрова и высекла огонь. Сухое дерево занялось весело и жарко. Огонь загудел, пожирая поленья, и по дому разлилось живое, трепетное тепло. С ним пришёл уют. Мирра сидела на лавке, поджав ноги, и смотрела на пляшущие языки пламени. Впервые за долгие месяцы она почувствовала себя защищённой. У неё снова был дом.

Но, обретя кров, Мирра поняла, что убежище — это ещё не всё. Её душа, истерзанная предательством, требовала не только покоя, но и занятия. Ей нужно было то, что займёт её мысли, что даст ей цель в этой новой, уединённой жизни. И тогда она обратилась к тому, что всегда дремало на периферии её сознания. Она начала изучать алхимию. Для неё это было не колдовством с булькающими зельями и заклинаниями, а высшей формой понимания природы. Это была та же наука трав, которую она знала, но возведённая в степень совершенства. В заброшенной пристройке, которая, видимо, когда-то служила амбаром, Мирра устроила лабораторию. Она смастерила перегонный куб из старого медного чайника, приладив к нему глиняную трубку. Ступкой ей служил гладкий речной валун, а пестиком — такой же камень поменьше. Полки её лаборатории стали заполняться глиняными горшочками, берестяными туесками и стеклянными пузырьками, найденными в доме. В них, аккуратно подписанных угольком, хранились её сокровища. Толчёная яичная скорлупа, сера, собранная у погасших фумарол на дальнем болоте, древесный уголь из берёзы, растёртый в пыль. Она изучала свойства грибов-трутовиков, училась выпаривать соли из золы разных пород деревьев, настаивать масла на сосновой хвое и зверобое. Её ум, уставший от эмоций, находил отдохновение в строгой логике превращений. Смешать одно с другим, нагреть, выпарить, перегнать — и получить каплю концентрированной эссенции мяты, один запах которой мог снять головную боль. Это была магия, да, но магия, основанная на знании, а не на суеверии. Так чародейка, отдалившись от деревни, обрела новый путь, и путь этот был прекрасен своей глубиной и сложностью.

И всё же, несмотря на всю увлечённость, несмотря на обретённый дом и дело, были часы, когда тишина леса становилась невыносимо гулкой, а одиночество сжимало сердце ледяной рукой. Это случалось чаще всего вечерами, когда она садилась на крыльце, закутавшись в старую овчину, и смотрела, как гаснет закат над вершинами елей. В такие минуты перед глазами вставали лица деревенских, искажённые ненавистью, и она снова чувствовала тупую боль в рассечённой брови. На неё накатывала такая тоска по человеческому теплу, по простому разговору, что хотелось выть. Но именно в один из таких моментов к ней пришло спасение. Сначала робкое, а потом ставшее привычным и дорогим.

Она сидела и крошила на перила крыльца чёрствый хлеб, сама не зная зачем. И вдруг заметила движение. Маленький рыжевато-серый комочек с пушистым хвостом спустился с сосны и замер, нервно подёргивая носиком. Это была белка. Гостья смотрела на Мирру блестящими бусинками глаз, в которых читался вечный вопрос: друг или враг? Мирра замерла, боясь спугнуть. Она тихо, почти беззвучно зашептала что-то ласковое, глядя не на белку, а чуть в сторону, чтобы не казаться агрессивной. Она говорила о том, какая сегодня морозная ночь, как красиво скрипит снег на ветках, как хорошо, что в этом огромном лесу есть кто-то ещё, у кого бьётся сердце. Её голос, тихий и мелодичный, успокаивал не только зверька, но и её саму. Белка, наконец, решилась. Она совершила несколько коротких, суетливых прыжков, схватила самую большую крошку и молнией взлетела обратно на дерево. Мирра улыбнулась. На следующий день белка пришла снова, но уже смелее. Ещё через день она привела подругу. А спустя неделю Мирра уже знала всех своих хвостатых соседок по повадкам. Одна была наглая и брала еду прямо из рук. Другая, пугливая, всегда ждала, пока Мирра отойдёт подальше. Третья смешно трясла правой задней лапкой, когда ела. Эти маленькие создания с их простыми, понятными потребностями и забавными характерами стали для Мирры первой ниточкой, связывающей её с живым миром за пределами её душевной боли. Ей становилось легче на душе, когда она смотрела на их возню и слушала их цоканье.

Следом за белками пришли зайцы. Это случилось в середине зимы. Мирра, расчищая тропинку к роднику, заметила под кустом можжевельника съёжившегося беляка. Его шубка уже стала белоснежной, делая его почти невидимым на снегу, и лишь чёрные кончики ушей выдавали его. Заяц дрожал, и Мирра сначала подумала, что он ранен. Она осторожно приблизилась, но зверёк не убегал, только смотрел на неё огромными, полными покорной тоски глазами. Оказалось, что он просто очень стар и слаб. Его зубы стёрлись, и ему было трудно обгладывать кору. Мирла принесла ему из дома размоченные в тёплой воде зёрна и немного моркови, что чудом сохранилась у неё с осени. Заяц поел жадно, но аккуратно, и с тех пор обосновался под старым пнём у самого крыльца. Он был молчаливым и степенным, в отличие от суетливых белок. Часто, когда Мирра выходила посидеть на крыльце, он выползал из своего убежища и садился рядом, почти у самых её ног, напоминая пушистый сугроб с глазами-бусинками. Она читала ему свои записи по алхимии, рассказывала об устройстве перегонного куба, делилась мыслями о том, как получить вытяжку из чаги, которая поможет от слабости. Заяц внимательно слушал, поводя ушами, и его молчаливое присутствие было для неё самой главной поддержкой. Он не осуждал, не боялся и не предавал. Он просто был рядом.

С первыми сильными морозами, когда воздух стал колким и звенящим, лес окончательно оделся в зимнее убранство, и жизнь в нём замерла. Снег скрыл все тропы, превратив пейзаж в безмолвную, искрящуюся на солнце пустыню. Но в доме Мирры было тепло и спокойно. Она усовершенствовала свою печь, и теперь та не только грела, но и служила для самых тонких алхимических опытов. Именно так к ней пришли первые успехи. В одну из особенно холодных ночей она завершила дистилляцию экстракта из сосновой смолы и корня имбиря, смешав его с жиром барсука. Получившаяся мазь золотистого цвета была густой и невероятно пахучей. Мирра нанесла её на свои обветренные, потрескавшиеся от работы руки, и к утру кожа стала мягкой и гладкой, а трещины затянулись. Она назвала эту мазь «Зимний поцелуй». Это была её первая самостоятельная работа, её собственное изобретение, и радость от этого успеха была сродни той, что испытываешь при встрече с другом. Она поняла, что нашла свой истинный путь. Теперь её жизнь была не ожиданием и не бегством, а созиданием. Каждый день приносил новое открытие, а лес, такой холодный и безмолвный снаружи, щедро делился с ней своими дарами.

Зима длилась долго, укрывая мир белой тишиной, и Мирра чувствовала, как вместе с природой засыпает и её старая боль. Она, чародейка зимнего леса, больше не была изгнанницей. Она была хозяйкой заброшенного дома, другом белок и зайца, искусным алхимиком и, самое главное, она снова была собой — душевной, красивой, доброй девушкой, чьё сердце, несмотря ни на что, не разучилось любить. И в этом заснеженном безмолвии, вдали от людской злобы, она была почти счастлива. Робкое, хрупкое чувство покоя поселилось в её душе, обещая, что когда-нибудь весна придёт не только в лес, но и в её судьбу.

Глава вторая. Серебряный огонь

Зима не желала отступать. Казалось, она заключила с этим лесом какой-то древний, нерушимый договор и теперь ревниво следила за тем, чтобы ни один тёплый ветер не просочился сквозь частокол чёрных елей. Февраль перевалил за середину, но морозы лишь крепчали, а снега намело столько, что низкие окна домика Мирры оказались замурованы сугробами почти до самой крыши. Пришлось прорывать в снегу настоящий туннель, чтобы добраться до дровяного сарая. И всё же внутри этого снежного плена, в сердце заблудшего дома, кипела жизнь, полная открытий и тихого, сосредоточенного восторга.

Лаборатория Мирры, некогда просто угол в старом амбаре, преобразилась. Теперь это было место, где царил строгий, почти храмовый порядок. Вдоль стен, на грубо сколоченных, но надёжных стеллажах, выстроились ровные ряды глиняных горшочков, деревянных плошек и редкостное богатство — несколько стеклянных колб и пузырьков, отыскавшихся в старом сундуке на чердаке. Каждая ёмкость была помечена значком, понятным только ей: кружок с точкой для масел, волнистая линия для настоек, треугольник для кислотных солей. Воздух здесь был густым и сложным, сотканным из десятков ароматов — сухой мяты, смолистой сосны, острого уксуса, сладковатого и опасного запаха серы, которую она добывала на дальнем болоте, и тонкого, горьковатого духа дыма, навсегда въевшегося в деревянные стены. В углу, на специально сложенном очаге из речного камня, стоял её усовершенствованный перегонный куб. Медный чайник она заменила целой системой из двух глиняных горшков и длинной, изогнутой трубки, которую с огромным трудом вылепила и обожгла сама. Именно здесь, в этом переплетении трубок и тиглей, и должно было свершиться то, что изменило всё.

Неделю назад, перечитывая одну из трёх уцелевших страниц старинного трактата, найденного в подкладке старой охотничьей куртки, Мирра наткнулась на размытый, почти стёртый временем чертёж. Там говорилось о веществе, которое не принадлежит ни земле, ни воде, ни воздуху, ни обычному огню. О летучем духе материи, чистом принципе, который можно извлечь из самой простой вещи, если знать ключ. На потрёпанном пергаменте изображался змей, кусающий свой хвост, а под ним значилось одно лишь слово: «Алкагест». Это слово обожгло сознание Мирры, словно искра. Она не знала его значения, но её чутьё, её глубинная связь с языком трав и камней подсказывали, что это не просто вещество. Это дверь. Дверь на новый уровень её искусства.

Она начала с малого. Долгими часами, забывая о сне и еде, она возилась у своего очага, пытаясь повторить смутные указания чертежа. Белки, её верные спутницы, уже не пытались звать её играть в эти часы. Они сидели на притолоке и смотрели на Мирру с почтительным удивлением, провожая блестящими глазами каждое её движение. Старый заяц, в силу возраста не терпевший холода, перебрался в дом и теперь спал на куче тряпья у самой печи, иногда приоткрывая глаз и принюхиваясь к новым, незнакомым запахам, которые доносились из лаборатории. Он чувствовал, что хозяйка стоит на пороге чего-то важного.

Первые опыты были горькой чередой неудач. Смесь, которую она готовила, взрывалась облаком едкого дыма, заставляя её закашливаться и выбегать на мороз, чтобы отдышаться. Другой состав намертво запекался в тигле, превращаясь в бесполезный чёрный камень. Третий, наоборот, разъедал глиняную посуду, оставляя в ней дыры. Отчаяние подступало к горлу, но Мирра не сдавалась. Она верила логике природы. Если есть рисунок, если есть идея, значит, должно быть и её физическое воплощение. Ошибка — это не тупик, а лишь указатель, что путь неверен. И она методично, как опытный следопыт, изучала свои ошибки. Слишком сильный жар. Слишком много серы. Слишком мало росы, собранной на рассвете с веток омелы. Каждый провал она записывала угольком на гладком берёзовом срезе, создавая собственную книгу знаний — книгу ошибок, которая вела её к истине.

Истина открылась ей в ночь, когда луна стояла высоко и была идеально круглой, серебряной монетой, вмороженной в чёрный бархат неба. Мирра, повинуясь какому-то внезапному наитию, оставила в покое соли и кислоты и обратилась к самому простому. К тому, что было у неё под рукой в избытке. К снегу. К чистейшему, пушистому снегу, который только что выпал и лежал за порогом, сверкая в лунном свете. Она набрала полную горсть и, вместо того чтобы топить его над огнём, положила в глиняную миску и просто поставила на стол, напротив окна, так, чтобы лунный свет падал прямо на него. А затем она начала читать. Не заклинания, а просто слова, которые сами приходили ей на ум. Она говорила со снегом, как говорила с белками и зайцами. Она обращалась к самой сути воды, к её памяти, заключённой в кристаллах льда. Она просила её не просто растаять, а освободить свою летучую душу, свой «алкагест», свой чистейший, нематериальный огонь, спящий в глубине любой вещи.

Она шептала, водя рукой над миской, не касаясь снега. Её дыхание, смешиваясь с морозным воздухом в комнате, образовывало облачка пара. Она говорила о том, как вода путешествует по миру — от океана к небу, от неба к горному леднику, от ледника к этому самому снегу за порогом. Она просила воду вспомнить всю свою историю и отдать ей самую суть, самую квинтэссенцию. И снег в миске начал меняться. Он не таял в воду. Он сублимировался. Прямо на глазах белые кристаллы, минуя жидкое состояние, начали истончаться, испаряться, превращаясь в тончайший, почти невидимый пар. Но этот пар не рассеивался в воздухе. Над миской, словно зачарованный, висел маленький, с кулачок размером, клубок серебристого тумана. Он был плотным и в то же время совершенно прозрачным, переливался, искрился, и внутри него, казалось, танцевали крошечные лунные лучи. От него не исходило ни тепла, ни холода. Он был никакой. Он был чистым существованием.

Сердце Мирры колотилось где-то у горла. Всё её существо трепетало от осознания произошедшего. Она не знала, что именно она сотворила. Она нарушила все правила алхимии, известные ей. Она не смешивала ингредиенты, не нагревала их и не выпаривала. Она просто попросила, и чистая, концентрированная жизнь воды откликнулась на её просьбу. Это был не просто экстракт или эссенция. Это был сам принцип воды, её информационный каркас, лишённый материального носителя. Мирра осторожно, затаив дыхание, поднесла ладонь к мерцающему облачку. Оно не обожгло её, не намочило. Когда её пальцы коснулись его, она ощутила лишь лёгкое покалывание и… песню. Да, она ощутила его как музыку. Как тихий, хрустальный перезвон, как журчание тысячи весенних ручьёв, слившихся в один аккорд. Это была самая совершенная вода, какую только можно было представить, вода, лишённая всего лишнего. Платоническая идея воды.

Внезапно одна из белок, самая юркая и любопытная, спрыгнула с полки прямо на стол, привлечённая невиданным зрелищем. Она уселась на задние лапки и смотрела на мерцающий шар, гипнотизированная его блеском. Её носик смешно подёргивался. А затем случилось непредвиденное. Облачко серебристого тумана, до этого спокойно висевшее над миской, вдруг дрогнуло и метнулось к белке. Мирра вскрикнула и хотела отогнать зверька, но было уже поздно. Капля чистейшего летучего принципа коснулась лба белки и впиталась в неё без следа, словно в сухую землю.

В тот же миг белка преобразилась. Она не стала больше или страшнее. Она стала ярче, живее, словно кто-то стёр с неё слой пыли. Её и без того блестящие глаза засияли настоящими драгоценными камнями. Каждая шерстинка на её шубке налилась цветом — рыжина стала огненной, седина — чистейшим серебром. Она издала короткий, но удивительно мелодичный свист, напоминающий трель флейты, и в один невероятный, текучий прыжок взлетела на притолоку. В ней появилась грация и сила, которой раньше не было. Она не просто двигалась — она танцевала. И в этом танце чувствовалось абсолютное, совершенное здоровье. Мирра смотрела на неё, раскрыв рот, и постепенно до неё начинала доходить грандиозность открытия. Она не просто выделила квинтэссенцию воды. Она нашла универсальный катализатор жизни.

С этого момента в лесном домике началась новая эра. Её алхимия больше не была просто ремеслом травницы и знахарки. Она стала чем-то большим. Мирра, окрылённая успехом, но ведомая теперь не только радостью познания, но и огромной осторожностью, начала ставить опыт за опытом. Она назвала полученную субстанцию «Серебряный огонь» — за его цвет и ту внезапную, молниеносную жизнь, которую он пробуждал. Свойства его были поразительны. Капля Серебряного огня, добавленная в её старую мазь «Зимний поцелуй», заставляла её светиться изнутри и залечивать раны не за ночь, а за несколько мгновений. Она больше не просто увлажняла и питала кожу, она словно приказывала клеткам исцеляться, вспоминать своё изначальное, совершенное состояние. Глубокая царапина, которую Мирра для пробы нанесла себе на руку, затянулась свежей розовой кожей прямо у неё на глазах, пока она считала до тридцати.

Но Мирра хотела понять, насколько универсален её принцип. Если можно выделить летучий дух воды, прочитав ему его историю, что насчёт других материй? Что насчёт земли, камня, дерева? Она начала с можжевельника, который рос у крыльца и чьи ягоды она часто использовала. Мирра взяла одну сухую, сморщенную ягоду, положила в другую миску, и снова, дождавшись ночи, поставила её под лунный свет. В этот раз она говорила о корнях, пронзающих тьму земли, о стволе, тянущемся к солнцу, о смоле, запечатывающей раны, и о сладкой горечи ягод, вобравших в себя всю мудрость долгой зимы. Это было сложнее. Вода — простая и чистая стихия, открытая и текучая. Дерево — это жизнь, воля, это структура. Ягода долго сопротивлялась, оставаясь просто сухим плодом. Но затем, когда луна достигла зенита, из неё начал исходить пар. Он был не серебристым, а зеленовато-золотым, густым и тёплым на вид. Запах, который распространился по лаборатории, был ошеломляющим. Это был запах всего леса, сжатый до одной молекулы. Стойкий, терпкий, очищающий. Мирра назвала его «Изумрудная суть». Эта субстанция обладала мощнейшим обеззараживающим и укрепляющим действием. С её помощью она превратила горсть сухих листьев в эликсир, один глоток которого прогонял усталость и наполнял мышцы силой на целый день. Простой отвар коры ивы, усиленный каплей «Изумрудной сути», снимал жар надёжнее любых её прежних снадобий.