Депрессия - Дар Пустоты

Он медленно, неуверенно поднялся на ноги. Голова кружилась, но это была уже не паника, а лишь легкое головокружение после пережитого шторма. Тело слушалось плохо, мышцы дрожали от напряжения, как будто он только что пробежал несколько миль. Он сделал шаг, и его качнуло. Он знал, что в городе, в трех улицах к северу, сейчас ссорятся супруги, и их взаимное раздражение он ощущал как горьковатый привкус во рту. Он знал, что в порту пьяный матрос бьет кулаком по стене таверны, и его отчаяние отзывалось тупой болью в костяшках пальцев. Он знал, что в богатом особняке на холме девушка пишет любовное письмо, и ее сладкое, трепетное волнение отдавалось в груди, как порхание бабочек. Он знал все. И это знание было невыносимым. Но он также знал, что может это контролировать. Сфокусировавшись на тихой печали старухи, он создал барьер, который приглушал остальной шум. Он понял, что ключ к выживанию с этим даром (или проклятием, как это правильно назвать?) — в избирательности. В умении слушать одного, не слыша тысячи. В умении чувствовать чужую боль, не растворяясь в ней. Это будет трудно. Очень трудно. Но это возможно. Он уже сделал первый шаг. Он нашел свой якорь. Теперь нужно было научиться не терять его.

Дмитрий глубоко вздохнул. Холодный, влажный воздух наполнил легкие. Он пах прелой листвой, мокрой землей и чем-то еще, чем-то древним и тревожным. Он посмотрел на Алтарь. Все тот же мертвый камень. Ни свечения, ни знамения. Только теперь он знал, что его молитва была услышана. Не богами, нет. Чем-то более древним и безразличным. Он просил избавления от боли, а получил способность чувствовать боль всех остальных. Он просил пустоту, а ему дали переполненность. Его собственная пустота никуда не делась. Она все еще была там, в глубине его существа, как бездонный колодец. Но теперь он, парадоксальным образом, стал тем сосудом, который мог вместить в себя страдания всего города. Ирония судьбы. Злая, беспощадная ирония.

Он спустился с холма. Колючие кусты цеплялись за его плащ, но он не замечал. Его шаги были так же глухи, но в них появилась какая-то новая, неуверенная твердость. Он возвращался в город, который теперь знал о нем все, в то время как он сам не знал о нем ничего. Он шел и слушал. Слушал эхо чужих жизней. И впервые за долгое время в его груди, рядом с холодной пустотой, шевельнулось что-то, отдаленно похожее на интерес. Или на страх. Или на то и другое сразу. Но это было чувство. И оно принадлежало ему. Его собственное чувство. Не заимствованное, не пришедшее извне, а рожденное где-то глубоко внутри, в том самом колодце, который он считал мертвым. Это было похоже на первый робкий росток, пробивающийся сквозь толщу мертвой земли. Хрупкий, слабый, но живой. Дмитрий почти забыл, что такое чувствовать. И теперь, когда это ощущение вернулось, он испугался. Испугался, что оно снова исчезнет. Испугался, что не сможет его удержать. Но оно не исчезало. Оно пульсировало где-то в груди, как второе сердце, напоминая о том, что он еще не окончательно мертв.

Он шел по мокрым улицам, и город раскрывался перед ним, как книга, написанная на языке, который он только начал понимать. Каждый прохожий был не просто фигурой, а целым миром, полным криков и шепота. Миром, в котором кипели страсти, разбивались сердца, рождались надежды и умирали мечты. И Дмитрий, бывший стражник, бывший писарь, а ныне — человек, взломавший собственную душу, шел сквозь эту бурю, стараясь не утонуть. Он искал не избавления. Теперь он искал ответ на вопрос, который еще не успел сформулировать. Он искал источник того тихого, спокойного отчаяния, которое стало его спасением. Он искал старуху у окна. Возможно, она была единственной, кто мог понять, что с ним произошло. А, возможно, она была просто первой зацепкой в этом новом, пугающем мире чувств, где он был и гостем, и узником. Но он должен был ее найти. Просто потому, что она была его единственной ниточкой, связывающей его с реальностью. Его якорем. Его компасом в этом океане чужих эмоций.

Дождь начался снова. Мелкий, противный, он сыпал с неба, как мелкая крупа, застилая улицы полупрозрачной пеленой. Дмитрий поднял воротник плаща и ускорил шаг. Капли барабанили по капюшону, стекали по лицу, но он не обращал на них внимания. Его сознание, все еще дрожащее после пережитого, было настроено на волну тихой печали. Он шел, ведомый этим чувством, как моряк, ведомый лучом маяка. Он не знал, что ждет его впереди. Но он знал, что назад дороги нет. Древний Алтарь, получивший его просьбу, дал ему ответ. И этот ответ был гораздо страшнее и сложнее, чем все, что Дмитрий мог себе вообразить. Он просил забвения. А получил — эхо. И это эхо теперь будет звучать в нем, не умолкая, до самого конца. Это было его проклятие. И, возможно, его шанс на искупление.

Где-то вдалеке, на самой границе его нового восприятия, раздался приглушенный, полный ужаса вскрик. И тут же оборвался, словно человеку заткнули рот. Дмитрий остановился как вкопанный. Его сердце, до этого бившееся в спокойном, почти умиротворенном ритме, пропустило удар. Этот вскрик был другим. В нем не было привычной палитры повседневных тревог. В нем не было ни гнева, ни обиды, ни ревности. В нем был чистый, незамутненный ужас. Предсмертный ужас. Ужас человека, заглянувшего в глаза самой смерти. Этот вскрик был подобен удару хлыста, рассекшему тишину его нового, эмоционального мира. Он был настолько сильным, настолько концентрированным, что на мгновение перекрыл все остальные сигналы. Дмитрий стоял посреди улицы, дождь стекал по его лицу, а он напряженно вслушивался в невидимый хор города, пытаясь снова поймать этот исчезнувший звук. Но все было тихо. Только эхо его собственного страха, смешавшись с тихой печалью старухи, отдавалось в висках частым, тревожным стуком. И это молчание было страшнее любого крика.

Дар пустоты, наполненный чужой жизнью, сделал свой первый шаг. И шаг этот вел его прямиком в сердце тьмы, о существовании которой он до этого момента даже не подозревал.