- -
- 100%
- +
Анастасия подошла вплотную к полотну, не отрывая взгляда от этих глаз. Казалось, грудь женщины поднимается в дыхании. Иллюзия была столь сильной, что девушка протянула руку, чтобы коснуться холста и убедиться в его реальности. Ее пальцы наткнулись на стекло. Картины такого размера обычно не закрывают стеклом — оно искажает глубину мазков. Но здесь массивная рама из почерневшего от времени кипариса скрывала под собой идеально ровную поверхность.
Взгляд девушки скользнул выше, к навершию рамы. Резьба была искусной, выполненной мастером эпохи Раннего Короля. Витиеватые листья аканта сплетались в сложный узор… пока Анастасия не присмотрелась внимательнее. Узор повторялся трижды, образуя строгую геометрическую фигуру. Перевернутая роза. Лепестки бутона направлены вниз, к земле, а стебель хищно устремлен вверх, завершаясь острым шипом, направленным прямо в центр портрета, в ямочку между ключицами изображенной женщины.
Символ траура? Отречения? Или знак принадлежности к тому самому Кругу Равновесия, о котором говорил отец? Сердце пропустило удар.
За спиной раздался тихий кашель. Сухой, надсадный, похожий на треск ломающейся ветки.
Анастасия резко обернулась, прижимая руку к груди. Из тени выступа стены выдвинулся сгорбленный силуэт. Это был старик Ганс, хранитель ключей и старший смотритель замка. Человек, который служил еще деду Леонардо. В руках он держал латунную лампу, бросающую тусклый желтый круг света на истертый ковер. Его морщинистое лицо, напоминающее печеное яблоко, было бледным как полотно.
— Миледи, — просипел он, низко кланяясь, хотя его колени явно отказывались сгибаться до конца. Суставы громко хрустнули. — Вам нельзя здесь находиться. Западное крыло закрыто приказом милорда. Нарушение влечет плети. — Я знаю, кто это, Ганс, — спокойно сказала Анастасия, кивнув на портрет. Голос не дрожал. Страх остался там, в кабинете отца, выжженный льдом его ярости. — Это графиня Лили. Моя мать.
Старик затрясся. Лампа в его руке задрожала, разбрызгивая жирные капли масла на паркет. Он сделал попытку упасть на колени, но вместо этого лишь тяжело оперся о стену, хватая ртом воздух. — Закройте… ради всего святого, госпожа, набросьте чехол! — прохрипел он. — Если господин увидит, что вы сняли покрывало… Он убьет нас обоих. Меня — за то, что не уследил. Вас — за то, что увидели. — Почему он прячет ее? — Анастасия не тронулась с места. — Если она предательница и ведьма, почему он не сжег портрет вместе с остальным крылом? Почему запечатал его под стеклом? — Потому что огонь очищает, — прошептал Ганс, глядя на перевернутую розу расширенными от ужаса глазами. — А стекло держит внутри. Господин приказал оставить все как есть. Сказал, что демоны Зеленого круга приходят за теми, кто смотрит в глаза проклятой дольше трех ударов сердца. Госпожа, умоляю, уйдемте. Этот зал… он дышит.
Словно в подтверждение его слов, порыв ветра из разбитого окна прошелся по галерее. Старые рамы на других стенах протяжно заскрипели, словно петли дверей в преисподней. Одна из клеток для соколов с громким лязгом захлопнулась сама по себе. Анастасия невольно отступила на шаг, ближе к портрету. Теплое дыхание лампы Ганса вдруг показалось единственным островком жизни в этом царстве праха.
— Ты боишься картины, Ганс, — продолжила она, понижая голос до шепота. — Но твой страх выглядит иначе. Так боятся не призраков. Так боятся живых людей, которые могут вернуться. Где она, Ганс? Куда отец отправил ее на самом деле? — Тише! — смотритель в панике зажал себе рот узловатой пятерней. Слезы катились по его глубоким морщинам. — Я старый человек, миледи. Мне недолго осталось отвечать перед Святым Судом. Я скажу. Но если эти стены услышат…
Он подошел к соседней стене, той, где зиял пустой провал вместо полотна. Ганс провел рукой по деревянной панели рядом с ним. Нажал на завиток резьбы. Панель отошла в сторону с едва уловимым щелчком, открывая узкую нишу, пахнущую сыростью и землей. Внутри лежал сверток промасленной кожи.
Дрожащими руками старик развернул его. Это была связка тяжелых бронзовых ключей, покрытых зеленой патиной, и пожелтевший конверт, запечатанный сургучом. Сургуч раскрошился от времени, но оттиск печати сохранился: тот же символ перевернутой розы.
— Господин дал мне это десять лет назад, — Ганс протянул конверт Анастасии. Его рука ходила ходуном. — В ночь, когда… когда леди Лили уезжала. Он сказал: «Ганс, если девчонка вернется взрослой и начнет искать ответы, дай ей это. Не раньше». Я думал, он забыл. Думал, смерть заберет меня раньше, чем ваша милость ступит на камни Дормонта. Сегодня утром ключник доложил, что замок на двери западного крыла пытались вскрыть отмычкой. Я понял, что началось.
Анастасия взяла конверт. Бумага была дорогой, плотной, с водяными знаками лучшей мануфактуры столицы. Печать сломалась с сухим треском. Внутри оказался один-единственный лист, исписанный изящным, летящим женским почерком. Чернила местами выцвели, но текст читался легко:
«Моя маленькая Ана, Если ты держишь это письмо, значит, чудовище совершило то, чем угрожал последние годы. Значит, я либо мертва, либо недосягаема для этого мира. Не верь ничему, что скажет тебе отец. Он не любит тебя, дитя, он бережет свою собственность. Ты — залог его безопасности перед королем и долги перед людьми Филиппа. Я не умерла от лихорадки. Я бежала. Я должна была забрать тебя, но он поставил охрану у каждой детской. Я оставила тебе единственное, что у меня было — правду. Твои способности начали проявляться. То, как ты находишь спрятанные вещи, как понимаешь язык птиц в саду, как свечи вспыхивают ярче, когда ты злишься — это не дар Божий. Это кровь. Кровь моего рода, древнего рода Хранителей Равновесия. Мы не маги огня или крови. Мы те, кто следит, чтобы границы миров оставались закрыты. Отец узнал об этом. Он служит другому господину. Тому, чья власть питается разрывами в ткани бытия. Этих существ называют Древними. Отец открыл им проходы под северными рудниками в обмен на серебро, которое добывают твои крестьяне. Серебро, которое убивает их легкие, но делает семью Дормонт богатой. Маги Равновесия пришли ко мне, чтобы остановить утечку. Я согласилась помочь. Леонардо поймал нас. Он обвинил меня в измене, чтобы скрыть собственную сделку с бездной. Беги, Ана. Прячь свой дар. Найди в столице магистра Элиара. Покажи ему символ розы. Он поймет. Люблю тебя. Прости меня за то, что оставляю одну. Твоя мать, Лили.»
У Анастасии потемнело в глазах. Буквы прыгали перед взглядом. Священная инквизиция, демоны, древние боги, сделки с бездной… Еще утром она была выпускницей престижного пансиона, мечтающей о балах и удачном браке. Сейчас мир сузился до размеров этой пыльной галереи, пропитанной запахом масляной лампы и старого безумия.
— Серебряные рудники, — прошептала она, поднимая взгляд на Ганса. — Вот откуда деньги. — Да, госпожа, — кивнул старик, мелко крестясь. — Каждый год караваны уходят на юг. Господин говорит королю, что это добыча. Но шахтеры спускаются вниз и не возвращаются. А серебро идет… Оно холодное. Живое. Я видел слитки в подвале. На них растут черные иглы, похожие на морозные узоры, хотя в подвале тепло. — Что случилось в ту ночь, когда она исчезла? — голос девушки стал жестким, приобретая металлические нотки, которых не было прежде. — Была буря, — Ганс поежился, плотнее запахивая ветхую ливрею. — Самая жуткая за десятилетие. Молнии били в шпиль северной башни, хотя небо было чистым на западе. Гром гремел без перерыва. Господин лично отвез вашу матушку к Восточному лесу в своей карете. Вернулся один. Через два дня лесничий нашел на опушке ее плащ, разорванный в клочья, и лужу крови. Ни тела, ни следов борьбы. Будто ее унесли духи воздуха. Господин собрал всю стражу и сказал: «Графиня сбежала с любовником-мошенником, опозорив мой дом. Забудьте ее имя». А потом начались пожары в деревнях тех, кто задавал лишние вопросы.
Один из факелов на стене зашипел и погас, погрузив угол галереи в непроглядный мрак. Ганс вскрикнул и попятился, выставив перед собой лампу как щит. — Нам пора, миледи, — взмолился он. — Ночь сегодня недобрая. Луна вошла в фазу Охотника. Время открывать старые раны.
Анастасия посмотрела на портрет. Зеленые глаза матери теперь казались наполненными слезами. Девушка аккуратно свернула письмо и спрятала его за корсаж платья, туда, где холодный металл медальона пансиона (который она забыла снять) прижался к коже. Затем она взяла из рук Ганса связку бронзовых ключей. Патина пачкала пальцы.
— Никто ничего не открывал, Ганс, — твердо сказала она, вешая тяжелую связку на пояс. — Ты никого не видел. Замок закрыт. Понял меня? Старик часто закивал, тряся тройным подбородком. — Да, госпожа. Старый Ганс плохо видит в темноте. Особенно когда выпьет свою ежевичную настойку от суставов. — Умный мальчик, — впервые за долгие годы Анастасия позволила себе кривую, злую улыбку. — Оставь лампу здесь. И иди спать. И никому. Никому ни слова о том, что я брала ключи. Если спросит отец — скажи, что я рыдала у себя и отказалась выходить.
Когда шаркающие шаги старика стихли вдали, Анастасия снова осталась одна перед портретом. Она набросила бархатный чехол обратно, скрыв прекрасное, опасное лицо матери. Символ перевернутой розы продолжал мерещиться ей даже сквозь плотную ткань.
Сделка с бездной. Серебряные рудники. Магистр Элиар.
Восточный лес. Место, где нашли разорванный плащ. Если матери нет в могиле, возможно, следы ведут туда. Но идти в лес ночью, где бродят волки и, если верить письму, существа похуже — самоубийство.
Нужно действовать тоньше. Нужно использовать инструменты, которым ее учили в пансионе. Наблюдательность. Логику. Сбор информации.
Анастасия вернулась в жилой корпус тем же путем, через чердак. Проходя мимо главной лестницы, она услышала тяжелые, нетрезвые шаги внизу. Капитан Гаррет обходил ночной пост.
Девушка замерла в тени колонны, слившись с драпировкой. Свет луны падал на лестницу, оставляя ее в темноте. Она видела блеск алебарды капитана, слышала его хриплое дыхание.
Когда Гаррет прошел мимо, насвистывая старую солдатскую песню, Анастасия заметила деталь, которую пропустила днем. На правом сапоге капитана, чуть выше колена, лопнул шов. Из прорехи торчал краешек бумаги, засунутый за голенище.
Она дождалась, пока шаги затихнут в восточном коридоре. Спустившись на несколько пролетов, стараясь не дышать, она выглянула поверх перил. Капитан остановился у двери в казармы, поговорил с дежурным и скрылся внутри.
Анастасия бесшумно сбежала вниз. Сердце колотилось где-то в горле. Возле двери казарм горел лишь один слабый фонарь. Солдат внутри храпел так, что дрожали стекла.
Она потратила меньше минуты. Тонкий кинжал для фруктов, который всегда носила в прическе на случай нападения грабителей (привычка, высмеиваемая подругами по пансиону), лег в ладонь привычным весом. Острие поддело бумагу. Сложенный вчетверо лист грубой серой бумаги выскользнул из-за голенища.
Развернуть его удалось только в своей спальне, плотно задернув шторы и заперев дверь на засов. При свете единственной свечи документ оказался ведомостью выдачи провианта. Обычный скучный перечень муки, солонины и эля. Ничего подозрительного, если не считать последней записи, сделанной другим, более свежим и торопливым почерком поверх основного текста:
«Груз для Восточной сторожки. 10 ящиков. Метки синие. Пароль: Зимородок принимает шторм. Ответ: Шторм слеп, но слышит. Курьер прибыл в полночь. Передано лично в руки жрецу».
Жрец. В замке Дормонт не было ни одного священника, кроме пьяницы-каноника местной часовни, который путал причастие с утренним пивом. Десять ящиков. Синяя краска использовалась торговцами для маркировки особо хрупкого или дорогого груза. Или опасного.
Анастасия села на кровать. За окном выл ветер, швыряя в стекло сухие ветки дуба. Письмо матери жгло кожу сквозь шелк платья. Бронзовые ключи оттягивали пояс.
Она открыла секретер и достала чистый лист гербовой бумаги, чернильницу и перо. Обмакнув кончик, она задумалась лишь на мгновение, прежде чем вывести первые строки каллиграфическим почерком, которому ее обучали лучшие мастера королевства:
«Магистру Элиару, Столичная Академия, Башня Синей Цапли. В собственные руки. Касательно предмета договора №417-д Север…»
Она писала быстро, заполняя страницу убористым текстом. Она запрашивала информацию о закрытых рудниках, о движении капитала Дома Дормонт за последние пятнадцать лет и осторожно намекала на интерес к древним символам школы Хранителей. Она подписалась чужим именем — виконтесса де Моро, дальняя родственница по линии Аквитании, интересующаяся антиквариатом. Запечатала конверт сургучом своего медальона пансиона.
Затем она встала. Накинула теплый шерстяной плащ с капюшоном. Сунула за голенище сапога свой кинжал.
Свет свечи отразился в лезвии. Анастасия посмотрела на свое отражение. Лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Девочка, мечтавшая о танцах, умерла сегодня вечером в заброшенной галерее. Вместо нее родилась фигура, готовая вскрывать чужие сапоги и писать ложные письма магистратам.
Она спрятала украденную ведомость капитана под матрас. Ключи Ганса надежно позвякивали на поясе.
Завтра начнется официальная часть расследования. Она пойдет к отцу и попросит разрешения осмотреть библиотеку для написания работы по истории северных уделов. А пока ночь принадлежит теням.
Анастасия подошла к двери, ведущей в коридор. Прежде чем открыть ее, она обернулась на зашторенную кровать. Впервые за десять лет она спала не в чужой постели под надзором монахинь, а в логове врага. И впервые за десять лет она чувствовала себя в полной безопасности. Страх ушел, оставив после себя лишь ясную, холодную цель.
Она растворилась в темноте коридора, направляясь к черной лестнице. До полуночи оставался час. Час до прибытия курьера с синей меткой к Восточной стороже.
Глава 3. Первый свидетель — Барон фон Кранц
Рассвет в Дормонте не приносил света. Он лишь менял оттенок серого: с мертвенно-черного на пепельный, густой и влажный. Анастасия проснулась от того, что Марта трясла ее за плечо.
— Миледи, господин граф велел передать… Охота начинается через час. Вы должны быть готовы.
Анастасия села в кровати. Сон после ночной вылазки был тяжелым, полным обрывков кошмаров: перевернутые розы росли прямо из глаз матери, а капитан Гаррет смеялся беззубым ртом, пересчитывая ящики с синими метками. Письмо магистру Элиару было уже запечатано и спрятано под половицей у камина вместе с украденной ведомостью. Бронзовые ключи Ганса оттягивали карман плаща, который девушка предусмотрительно бросила на спинку стула.
— Передай отцу, что я буду готова, — ровно ответила Анастасия, хотя внутри все сжалось от перспективы провести утро в седле рядом с человеком, который накануне обещал заставить ее слизывать вино с паркета.
Охота была таким же инструментом власти, как бал или публичная казнь. Леонардо использовал ее для переговоров с вассалами там, где стены имели уши, а звон кубков заглушал опасные слова. Отказаться означало проявить слабость или бунт.
Через сорок минут она спустилась во двор. Холод пробирал сквозь тонкую шерсть амазонки. Конюх подвел ей кобылу по кличке Искорка — нервное, изящное животное рыжей масти, подарок мадам Дюбуа на окончание пансиона. Лошадь всхрапывала, кося темным глазом на вооруженных до зубов егерей и свору гончих, рвущихся с поводков.
Леонардо уже сидел в седле огромного вороного жеребца. На нем был потертый кожаный колет без золотых позументов — в лесу граф становился просто старшим охотником, а не владетельным лордом. Рядом с ним гарцевала Элоиза.
Девушка, которую отец назвал «бастардом Филиппа», оказалась поразительно похожа на саму Анастасию. Тот же овал лица, те же высокие скулы. Но если красота Анастасии была холодной, выкованной из северного гранита и столичного льда, то красота Элоизы дышала дикой, первобытной силой. Она сидела в мужском седле, расставив ноги, одетая в простую замшевую куртку зеленого цвета. Ее волосы были заплетены в тугую косу, но несколько медных прядей выбились и мокли под мелким дождем. В отличие от испуганных глаз прислуги, взгляд Элоизы был прямым, оценивающим и совершенно лишенным подобострастия. Когда их глаза встретились, уголки губ девушки дрогнули в едва заметной усмешке.
— Сестрица проспала рассвет? — голос Элоизы оказался низким, с легкой хрипотцой курильщицы. — Доброе утро, Анабель. Или мне называть тебя леди фон Дормонт?
Она намеренно выделила слово «леди», подчеркивая пропасть между признанной наследницей и монастырской воспитанницей. — Называй меня как хочешь, — спокойно отозвалась Анастасия, принимая поводья из рук конюха. — Главное, чтобы лошади понимали команды одинаково хорошо. Элоиза громко рассмеялась. Смех разнесся по сонному двору, заставив нескольких баронов нахмуриться. Это был смех человека, которому нечего терять.
Кавалькада тронулась. Копыта глухо застучали по опущенному мосту, разбрызгивая грязь. Свора почуяла свободу и завыла дурными голосами, чуя запах леса. Охота направлялась в сторону Черного бора — старых угодий, граничащих с Восточным лесом, куда десять лет назад ушла мать.
Барон Фридрих фон Кранц нашел ее сам, когда они углубились в чащу на полмили. Его отряд присоединился к процессии графа со стороны боковой тропы. Фон Кранц был ровесником Леонардо, но время обошлось с ним жестоко. Огромный живот нависал над подпругой седла, лицо побагровело от вечного пьянства и купероза, а маленькие поросячьи глазки смотрели на мир с пьяной подозрительностью. Однако его руки, державшие поводья, оставались сильными и жилистыми — руками воина, пусть и давно забывшего тяжесть меча ради тяжести кружки.
— Граф! — проревел он, пытаясь натянуть поводья так, чтобы его каурая лошадь поравнялась с вороным Леонардо. Животные занервничали. — Какая честь видеть твои земли еще не захваченными этим выскочкой Торнским! — Рад твоему здоровью, Фридрих, — сухо ответил Леонардо. — Надеюсь, твой приезд означает пополнение моей казны, а не очередную просьбу о займе. — Обижаешь, старый волк! — фон Кранц гулко ударил себя кулаком в грудь. Из расстегнутого ворота пахнуло перегаром и чесноком. — Я привез тебе долг. Десять мер соли. Лучшей, зимней выпарки. Продам в столице втридорога, но другу уступлю по себестоимости. Чисто из уважения к твоей дочери. Посмотри, какой цветок вырос в этой глуши! Ана, детка, ты помнишь старого дядюшку Фрица?
Анастасия вежливо наклонила голову. Она видела этого человека дважды в раннем детстве, и оба раза он пытался усадить ее на колени, дыша винными парами. Сейчас же его маслянистый, раздевающий взгляд скользил по ее фигуре с такой откровенностью, что хотелось пустить Искорку в галоп и скрыться в чаще.
— Помню ваши щедрые подарки, барон, — сказала она. — Фарфоровую куклу с отбитым носом. Фон Кранц захохотал так, что затряслись ветки ближайших елей. — Точно! Узнаю породу! Зубки показываете, леди. Весь в матушку.
Повисла тяжелая пауза. Даже собаки притихли, уловив напряжение. Элоиза, ехавшая чуть позади, напряглась, словно тетива лука. Леонардо медленно повернул голову. Его взгляд мог заморозить кипящую воду. — Следи за языком, Фридрих, — процедил граф. — Мы говорили о соли. — Да-да, соль! — поспешно закивал барон, стирая с губ слюну. — Так вот, о цене. Поскольку денег у тебя нет, милорд, предлагаю бартер. Ты отдаешь мне рудники Серых Холмов на пять лет. Срок аренды. Мои люди будут копать, платить налог королю, а разницу мы делим пополам. Тебе хватит расплатиться с векселями ростовщиков, которые жужжат вокруг замка, как мухи над падалью.
Это был открытый грабеж. Рудники Серых Холмов давали треть всего серебра севера. Отдать их на пять лет означало признать свое полное банкротство перед короной. — Убирайся с моих земель, Кранц, — тихо сказал Леонардо. — Пока мои егеря не приняли кабана за двуногую свинью. — Злой стал, совсем злой, — покачал головой барон, ничуть не обидевшись. Он приложился к фляге, висевшей на поясе. — Раньше бы поспорили, саблями побряцали… Ладно. Не хочешь серебром — поговорим о призраках. Говорят, твоя западная галерея снова оживает. Старый Ганс всю ночь бродил по ней с лампой. Ностальгия замучила старика?
Анастасия почувствовала, как ледяные иголки впиваются в затылок. Значит, Ганс все-таки попался. Или следят не за галереей, а за самим смотрителем. — Галерея закрыта из-за ветхости перекрытий, — отрезал Леонардо. — Егеря! Вперед! Поднять зверя!
Он пришпорил коня, оставляя фон Кранца позади. Элоиза бросила на Анастасию быстрый, предупреждающий взгляд и последовала за отцом. Анастасия сделала вид, что поправляет перчатку, задерживаясь.
— Ветхость, значит, — фон Кранц догнал ее, пристраивая свою огромную кобылу бок о бок с Искоркой. Девушке пришлось сдерживать животное, чтобы оно не взбрыкнуло. — Только перекрытия там крепче, чем моя печень. Я помню тот день, Лео увозил Лили. Буря была такая, что деревья с корнем выворачивало. А потом тишина. Знаешь, почему тишина, девочка?
Анастасия посмотрела на него. Лицо барона вблизи выглядело еще более нездоровым. Капилляры на носу полопались, превратив его в перезревшую сливу. — Потому что природа скорбела? — предположила она, стараясь, чтобы голос звучал скучающе. — Скорбел король, — хмыкнул Кранц, обдав ее новой волной перегара. — Твоя мать, Ана… Она была штучным товаром. Не просто красивая дура с зелеными глазами. Она была последней из рода де Вернь. По прямой линии. От тех самых Хранителей Равновесия, которых сожгли сто лет назад.
Слово «последней» эхом отдалось в голове Анастасии. Письмо матери лежало за пазухой, горячее, как уголь. — Хранители — это сказка для пугала детей, барон, — возразила она. — Чтобы овцы не ходили в лес. — Сказка ходит по земле, когда рождается подходящий сосуд, — философски заметил фон Кранц, икнув. — Лили могла слышать металл. Буквально. Если в десяти милях от нее кто-то плавил серебро, у нее начинала болеть голова. А уж кровь… Кровь она читала как открытую книгу. Королевский двор боялся ее до судорог. Королева-мать запретила пускать Лили в сокровищницу после того, как та упала в обморок возле Короны Предков. Сказала, что железо кричит, потому что оно проклято кровью младенцев.
Он снова приложился к фляге, его кадык судорожно дернулся. — Ваш брак с Лео был политическим, — продолжал барон, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Ему нужна была связь с древним родом для легитимации захвата северных рудников. А Лили… ей нужен был щит. За ней охотились. Не только инквизиция. Были другие. Те, кого ваш дед называл Теневым Синдикатом. Торговцы информацией, наемные убийцы-маги. Они хотели заполучить дар де Верней. Способность видеть суть вещей. Истинное зрение. — Зачем? — спросила Анастасия, чувствуя, как пересыхает горло. — Что такого ценного в том, чтобы знать, чистое золото или нет? — Дело не в золоте, — фон Кранц придвинулся еще ближе, почти сталкиваясь коленями с девушкой. — Дело в печатях. Древние печати, наложенные на провалы в земле первыми королями. Печати держат внизу нечто такое, от чего этот континент сгнил бы за неделю. Лили была ключом. Живым ключом к узлам силы. А твой отец… твой благородный папаша всегда хотел стать больше, чем просто графом. Он искал способ распечатать один из узлов под нашими ногами. Богатство, которое дает Бездна, не измеряется мешками серебра. Оно дает власть над временем. Над смертью.
Внезапно барон осекся. Его маленькие глазки расширились, уставившись поверх плеча Анастасии. Запах вина сменился резким запахом животного страха и едкого пота. — Лео… — прохрипел он, мгновенно трезвея. — Какого черта…
Анастасия обернулась. Граф Леонардо стоял посреди тропы в двадцати шагах от них. Его вороной конь замер статуей. Лицо отца было абсолютно белым, даже губы потеряли цвет. Охота, собаки, остальные гости — все осталось где-то впереди, скрытое поворотом и зарослями можжевельника. Отец вернулся. Услышал. Или знал, что рано или поздно болтливый пьяница выдаст тайну.
— Фридрих, — голос Леонардо прозвучал негромко, но каждое слово разрезало воздух, как стекло. — Кажется, твоя память стала слишком избирательной. Мы обсуждали соль. И рудники. — Лео, я… я просто утешал девочку! — залепетал фон Кранц, пытаясь развернуть свою неповоротливую лошадь. Та переступала с ноги на ногу, отказываясь подчиняться дрожащим рукам хозяина. — Старая дружба, воспоминания… Никому не нужны эти старые кости… — Нужны, — кивнул Леонардо. — Особенно тем, кому ты вчера проиграл в карты последние деньги и теперь пытаешься шантажировать меня байками о моей покойной жене, чтобы получить отсрочку долга.