Эхо Алисы

Квартира была огромной, двухуровневой, с отделкой в стиле минималистичного хай-тека, который в равной степени мог быть и дизайнерским решением, и сознательным отказом от всего лишнего в пользу чистого функционала. Светлый дубовый паркет, белые стены без единой картины, хромированные светильники геометрических форм, встроенная акустическая система, которую, казалось, спроектировали инопланетяне — настолько чуждо она выглядела в человеческом жилье. Но на этом фоне особенно остро, почти болезненно выделялись следы присутствия художницы. К стене скотчем был приклеен огромный лист ватмана с незаконченным эскизом: лицо девушки, наполовину человеческое, наполовину лисье, смотрело на вошедшего с каким-то насмешливым, почти вызывающим любопытством. Рядом, прямо на дорогом паркете, стояли разнокалиберные банки с кистями, засохшие тюбики акриловой краски, мятые тряпки, испачканные фиолетовым и изумрудным. Пахло скипидаром и чем-то еще — легким цветочным ароматом, возможно, духами, которые выветривались медленно, не желая покидать стены, еще помнившие тепло живого тела.

Хозяин квартиры — теперь уже, видимо, хозяин — стоял в центре гостиной, засунув руки в карманы идеально отглаженных брюк, и ждал, пока Роман закончит осмотр. Вадиму Кольцову было тридцать четыре года, но выглядел он старше, как выглядят люди, которые слишком рано научились отвечать за других и слишком поздно — за себя. Высокий, поджарый, с бледным, словно фарфоровым лицом, на котором выделялись только глаза — холодные, серые, с металлическим отливом, как у дорогого ноутбука. Одет он был с той небрежной элегантностью, которая стоит больше, чем весь гардероб Романа, вместе взятый: темно-синий кашемировый свитер, серые брюки, на запястье — минималистичные часы, которые, судя по дизайну, обошлись в сумму, сопоставимую с бюджетом небольшого стартапа. Вадим Кольцов был генеральным директором и основателем компании «Когито», разрабатывавшей персональных ИИ-ассистентов для состоятельных клиентов, и, судя по тому, что его продуктами пользовались уже в трех странах, дела у него шли в гору. Но сегодня его мысли явно были заняты не бизнесом.

— Вы осмотрелись? — спросил Вадим, и в его голосе не было ни нетерпения, ни раздражения. Только сухая, деловая интонация человека, привыкшего ценить время — свое и чужое. — Квартира опечатана, но у меня есть ключи. Следователь сказал, что дело ясное, так что формально мы можем распоряжаться имуществом. Я хочу, чтобы вы начали прямо сегодня. Чем быстрее, тем лучше.

Роман кивнул. Он не стал говорить, что уже начал — еще вчера, как только получил аванс и токены доступа к облачным сервисам Алисы. Но об этом знать Вадиму было не обязательно. Заказчику нужно видеть процесс, иначе он начинает нервничать и задавать лишние вопросы. А лишние вопросы Роман не любил.

— Мне понадобится ее техника, — сказал он, стараясь говорить тем же сухим, профессиональным тоном. — Планшет, ноутбук, внешние диски, если они есть. И полный доступ к облачным хранилищам. Не только к тем, которые вы мне уже предоставили, но и к тем, о которых вы, возможно, не знали. Алиса могла иметь резервные копии, спрятанные папки, запасные аккаунты. Мне нужно найти и зачистить всё.

Вадим едва заметно дернул щекой. Этот жест был бы незаметен постороннему, но Роман слишком долго работал с людьми в состоянии стресса, чтобы пропустить его. Жених — если его действительно можно было назвать женихом, а не деловым партнером, с которым Алису связывали какие-то сложные, не до конца понятные отношения, — нервничал. Но не от горя. Вернее, горе в нем было, Роман это чувствовал — глубоко запрятанное, забетонированное слоями самоконтроля и рациональности. Но поверх горя лежало что-то еще. Страх. Или, точнее, тревога собственника, который боится, что его имущество попадет в чужие руки.

— Вам предоставят всё, что нужно, — сказал Вадим после короткой паузы. — Планшет Алисы здесь, в спальне. Ноутбук забрала полиция, но я уже договорился, чтобы его вернули завтра. Внешние диски лежали в сейфе, я открою его перед вашим уходом. Что касается облаков — у вас уже есть доступ к ее основному аккаунту в iCloud, Google Drive и Dropbox. Остальное сами найдете. Вы же профессионал.

Последняя фраза прозвучала как вопрос, но на самом деле была утверждением. Вадим не спрашивал, профессионал ли Роман. Он констатировал факт, за который заплатил деньги. И, судя по сумме аванса, деньги немалые. Роман давно не получал таких заказов — с тех самых пор, как ушел из крупной консалтинговой компании по кибербезопасности и начал работать сам, в тени, без офиса, без вывески, без рекламы. Его находили по сарафанному радио, через закрытые каналы в даркнете, через рекомендации людей, которые не могли обратиться в обычную фирму, потому что их проблемы находились в серой зоне. Или в черной.

— Я профессионал, — подтвердил Роман. — Но мне нужно понимать границы. Что именно вы считаете «лишним»? Что должно быть удалено в первую очередь? Что можно оставить?

Вадим подошел к окну и встал спиной к Роману. Его силуэт четко вырисовывался на фоне серого октябрьского неба, и в этом ракурсе он казался не живым человеком, а манекеном, сошедшим со страниц каталога дорогой мужской одежды.

— Всё, — сказал он, не оборачиваясь. — Я хочу, чтобы от Алисы в Сети не осталось ничего. Ни переписок, ни фотографий, ни заметок, ни эскизов. Ее аккаунты в соцсетях должны быть деактивированы. Ее почта — удалена. Ее облачные хранилища — отформатированы. Никто не должен иметь возможность найти то, что она там хранила. Никаких лишних следов. Никаких компрометирующих материалов.

Он сделал паузу, и Роман уловил, как напряглись его плечи под кашемиром.

— Алиса была очень талантливой художницей, но у нее были... некоторые проблемы с ментальным здоровьем, — продолжил Вадим. — Последние месяцы она вела себя странно. Параноидальные идеи, навязчивые страхи, бессонница. Она рисовала какие-то пугающие вещи, писала странные посты, общалась с людьми, с которыми ей не следовало общаться. Я пытался помочь, но... — он не закончил фразу, и она повисла в воздухе, как незавершенный эскиз. — В общем, я не хочу, чтобы ее наследие превратилось в интернет-мем или, того хуже, в повод для журналистских расследований. Вы понимаете?

Роман понимал. Во всяком случае, ему казалось, что понимал. Перед ним стоял человек, который собирался стереть свою невесту из реальности с той же методичностью, с какой его компания, вероятно, стирала баги из программного кода. Это было холодно, почти жестоко, но в этом была своя логика. Цифровой мир не прощает ошибок. То, что попало в Сеть однажды, остается там навсегда, и если Алиса действительно была больна и писала странные вещи, они могли всплыть в самый неподходящий момент и разрушить репутацию Вадима, его бизнеса, его инвесторов. Роман видел такое не раз. Репутация в мире больших денег стоит больше, чем любовь, больше, чем память, больше, чем сама жизнь.

— Я понимаю, — ответил он. — Полная санация. Никаких исключений.

— Именно, — Вадим повернулся и посмотрел Роману прямо в глаза. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, как у человека, привыкшего нанимать и увольнять. — Но есть еще один нюанс. Алиса работала над проектом для «Когито». Она разрабатывала визуальные образы для нашего нового ИИ-ассистента. Это была закрытая разработка, коммерческая тайна. Все файлы, касающиеся этого проекта, должны быть не удалены, а переданы мне лично. Вы должны найти их и отделить от всего остального.

— Хорошо. Дайте мне список ключевых слов, названий файлов, папок — всего, что может помочь идентифицировать эти материалы.

— Разумеется. Я пришлю вам на защищенный канал.

Вадим подошел к небольшому сейфу, встроенному в стену за одной из панелей, быстро набрал код и извлек оттуда три внешних жестких диска в прорезиненных чехлах и планшет в алюминиевом корпусе, обклеенном стикерами с лисами. Он положил всё это на журнальный столик перед Романом и жестом указал, что тот может забирать. Роман взял планшет в руки — он был легким, почти невесомым, а чехол, исцарапанный и потертый по краям, явно побывал во многих поездках и переездах. На одном из стикеров лиса показывала язык, на другом — сидела, свернувшись клубком, на третьем — бежала, вытянувшись в струну. Роман машинально провел пальцем по стикеру с бегущей лисой и подумал о том, что в древних мифах лиса была трикстером, обманщиком, проводником между мирами живых и мертвых.

— Мне также понадобится список всех, с кем Алиса общалась в последние месяцы, — сказал он. — Контакты, номера телефонов, адреса электронной почты, аккаунты в соцсетях. И доступ к ее телефону, когда его вернут из полиции.

Вадим кивнул.

— Получите. Телефон пока у следствия, но я решу этот вопрос. А пока — вот токены доступа ко всем облачным сервисам, которые я знаю. Остальное — ваша работа.

Он протянул Роману флешку — маленькую, черную, без опознавательных знаков. Роман взял ее и положил в нагрудный карман куртки.

— И еще одно, — сказал Вадим, когда Роман уже двинулся к выходу. — Я надеюсь на вашу полную конфиденциальность. Никто не должен знать, что я нанял вас. Никто не должен знать, что Алиса вообще нуждалась в цифровой зачистке. Вы работаете один, без ассистентов, без субподрядчиков. Если информация утечет — я узнаю, и последствия будут очень серьезными. Вы меня понимаете?

Роман остановился и медленно повернулся. Ему не нравились угрозы, даже завуалированные под вежливые формулировки. Но он слишком хорошо знал, что такие люди, как Вадим Кольцов, привыкли получать то, что хотят, и не привыкли к отказам.

— Я понимаю, — сказал он ровным голосом, не отводя взгляда. — Конфиденциальность — моя профессия. Но и вы должны понимать: я работаю по своим правилам. Я сам решаю, как и в каком порядке проводить зачистку. Я не буду отчитываться о каждом шаге. Вы получите результат в оговоренный срок. Это вас устраивает?

Вадим выдержал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или на его деловую имитацию.

— Устраивает. Дерзайте.

Через пятнадцать минут Роман уже сидел в своей съемной студии на юго-западе Москвы. Техника Алисы была разложена на рабочем столе: планшет, три внешних диска, флешка с токенами доступа. Пахло растворимым кофе и одиночеством. Роман заварил себе кружку, надел наушники с шумоподавлением и приступил к первому сканированию.

Первым делом он подключился к облачным хранилищам. iCloud — семьсот гигабайт данных. Google Drive — полтора терабайта. Dropbox — шестьсот гигабайт. Плюс три внешних диска по терабайту каждый, хотя два из них были заполнены лишь частично. Итого — примерно четыре и семь десятых терабайта информации. Фотографии, видео, эскизы, текстовые документы, сохраненные переписки, резервные копии телефона, архивы с неизвестным содержимым. Целая жизнь, упакованная в нули и единицы, разбросанная по серверам, разбросанная по континентам, хранящаяся в дата-центрах, которые никогда не спят.

Роман запустил скрипт первичного анализа. Система начала перебирать файлы, сортируя их по типу, размеру, дате создания. На первом этапе он всегда действовал механически: не читал, не всматривался, не позволял себе эмоций. Просто цифры. Просто расширения. Просто метаданные. Так было проще. Так было безопаснее для психики. За десять лет работы он научился отключать в себе человека и включать машину. Машина не сочувствует. Машина не задает вопросов. Машина просто удаляет.

Но сегодня машина дала сбой.

Скрипт анализа остановился на папке с названием «Лиса. Проект. Не открывать». Она находилась в корневом каталоге Google Drive и была защищена паролем. Роман попробовал стандартные комбинации — даты рождения Алисы, клички домашних животных, которую он нашел в ее соцсетях, имя Вадима, название их стартапа. Ничего не сработало. Тогда он запустил более сложный алгоритм подбора, который использовал в качестве словаря фрагменты из дневников Алисы, ее постов, ее комментариев. Через час пароль был найден. Это было одно слово — «Феникс».

Роман открыл папку и замер.

Внутри были файлы, которые не имели никакого отношения к художественному проекту. Это были сканы документов, финансовые выписки с банковских счетов, зарегистрированных на офшорные компании, схемы с подписями «Ковчег. Фаза 1», «Ковчег. Фаза 2», «Элизиум. Доступ». Отдельной папкой лежали скриншоты переписок в закрытых мессенджерах, в которых люди с анонимными никами обсуждали вещи, от которых у Романа похолодели пальцы на клавиатуре. Они обсуждали перенос сознания, цифровое бессмертие, тестирование нейроинтерфейсов на живых людях. Одна из фраз, выделенная желтым маркером прямо на скриншоте, гласила: «Субъект номер 17 показал частичную потерю эмпатии после второй фазы очистки. Рекомендовано увеличение дозировки и повторная процедура».

Роман откинулся на спинку кресла. Четыре и семь десятых терабайта данных. Среди них — папка, которую ему ни в коем случае не следовало открывать. Но он открыл. И теперь у него было два пути. Первый — сделать вид, что он ничего не видел, выполнить заказ в точности так, как просил Вадим, и забыть об этом навсегда. Получить вторую половину гонорара, которая была равна его годовому доходу, и жить дальше, притворяясь, что он всего лишь цифровой уборщик, выметающий чужой мусор. И второй — узнать, что именно нашла Алиса Миллер, художница с лисами на стикерах и «Фениксом» в пароле, и почему это стоило ей жизни. Он сделал еще один глоток остывшего кофе и открыл следующий файл.

Глава 2. Слои личности

Индексация цифрового наследия Алисы Миллер началась в три часа ночи, когда Москва за окном наконец угомонилась, и только редкие фары проезжающих машин скользили по потолку съемной студии Романа, точно сигналы далеких маяков. Он предпочитал работать по ночам. Ночью никто не звонит, никто не присылает сообщений, никто не требует отчета. Ночью мир замирает, и можно полностью погрузиться в чужую жизнь, не отвлекаясь на свою собственную. Четыре и семь десятых терабайта — это много. Это больше, чем среднестатистический человек генерирует за всю жизнь. Но Алиса не была среднестатистическим человеком. Она была художницей, блогером, дизайнером, и ее цифровой след напоминал не аккуратную тропинку, а взрыв в мастерской — хаотичный, разноцветный, раскиданный по десяткам платформ и сервисов.

Роман начал с поверхности. Так он делал всегда. Сначала — публичный слой, тот, что доступен каждому. Социальные сети, открытые профили, галереи с работами, интервью, упоминания в прессе. Этот слой позволял понять, кем человек хотел казаться. Затем — полуприватный слой: переписки в мессенджерах, личные сообщения в соцсетях, комментарии под чужими постами. Здесь проявлялся настоящий характер — то, как человек общается с равными, с близкими, с незнакомцами. И наконец, самый глубокий слой — тот, что человек прятал даже от себя: удаленные файлы, скрытые папки, зашифрованные тома, черновики, которые никогда не были отправлены. Роман копал именно туда, на самое дно, и именно там обычно находил то, что клиенты хотели уничтожить в первую очередь.

Но сейчас он застрял на первом же слое. Потому что публичный образ Алисы Миллер был слишком идеален, а Роман слишком хорошо знал: идеальных людей не существует.

Он открыл ее инстаграм. Полторы тысячи постов, двадцать три тысячи подписчиков — не мегазвезда, но достаточно, чтобы считаться заметной фигурой в мире цифрового искусства. Лента была выстроена безупречно. Вот Алиса на фоне своей выставки в Центре современного искусства «Винзавод» — улыбается, держит в руках планшет с какой-то анимацией, рядом Вадим в строгом костюме, чуть позади, как тень, как спонсор, как молчаливая опора. Вот она в мастерской, перепачканная краской, показывает в камеру незаконченный холст. Вот на крыше небоскреба с бокалом шампанского, на закате, в компании таких же молодых, красивых и успешных. Вот серия фотографий с благотворительного аукциона: Алиса рядом с пожилым мужчиной в инвалидном кресле, подпись гласит «Искусство должно лечить души». Хэштеги: #digitalart #modernart #Moscowartist #Kogito #aiart #futureisnow. Всё правильно, всё выверено, всё дышит успехом, молодостью и оптимизмом. Если смотреть только на этот профиль, можно было подумать, что Алиса Миллер была самой счастливой девушкой на планете.

Но Роман смотрел не на картинки. Он смотрел на метаданные.

Люди часто забывают, что каждый файл, загруженный в интернет, несет в себе гораздо больше информации, чем видно на первый взгляд. Время публикации, геотеги, модель устройства, которым сделан снимок, последовательность загрузки. Всё это складывается в узор, и этот узор может рассказать о человеке больше, чем любой дневник. Роман выгрузил весь массив публикаций и построил временную карту активности Алисы за последний год. И почти сразу увидел то, что называл про себя «цифровыми заиканиями».

Первое «заикание» обнаружилось в марте. Алиса публиковала посты с регулярностью метронома — два-три раза в день, в одно и то же время. Утром, в девять, — что-то бодрое, рабочее: чашка кофе, эскиз, начало дня. Днем, в час-два, — процесс: мастерская, краски, анимация на экране ноутбука. Вечером, в семь-восемь, — светская жизнь или рефлексия: закаты, ужины, размышления об искусстве. Эта регулярность держалась месяцами, как сердечный ритм здорового человека. Но восьмого марта, в день, когда, судя по геотегам, Алиса находилась в клинике «Нейромир» — «проходила курс оздоровительной терапии», как гласил пост, — в этом ритме произошел сбой. Ночной пост, опубликованный в 3:47 утра. Одно фото: черный квадрат с едва заметной надписью в углу «они воруют сны». Пост провисел ровно четырнадцать минут и был удален. Утром девятого марта, в обычные девять утра, появился стандартный пост с чашкой кофе и подписью «Чудесное утро в клинике! Восстанавливаю силы». Как будто ничего не было.

Второе «заикание» случилось через неделю. Комментарий под чужим постом — Алиса написала какому-то художнику, с которым, судя по тону переписки, была едва знакома: «Ты не понимаешь, они серьезно. Это не игра. Это не искусство. Это ловушка». Комментарий тоже был удален через несколько минут, но Роман нашел его в кэшированной версии страницы, которую сохранили поисковые роботы. Третье — в апреле. Серия личных сообщений подруге, отправленных в пять утра, а затем удаленных, но оставшихся в резервной копии телефона, которую Алиса, видимо, забыла почистить. Сообщения были бессвязными, обрывочными, полными паники: «Я не могу спать», «Я вижу то, чего не должна», «Они следят за мной через экран», «Если со мной что-то случится, ищи в Лисе».

В Лисе. Не «в лисе» — животном, а «в Лисе» — с большой буквы. Имя собственное. Название проекта. Или псевдоним. Или что-то еще.

Роман прервал индексацию и закурил, хотя обычно не курил во время работы. Он открыл окно, впуская в комнату холодный октябрьский воздух, и несколько минут стоял, глядя на огни спящего города. Ему нужно было подумать. Клиент — Вадим Кольцов — заплатил ему за полную зачистку. За то, чтобы никаких следов, никаких артефактов, никаких вопросов. Он должен был найти и уничтожить всё, включая эти «цифровые заикания». Но что-то ему мешало. Не совесть — с совестью он договорился еще десять лет назад, когда понял, что его работа, по сути, заключается в заметании следов. Скорее, профессиональное любопытство. Или, может быть, та самая интуиция, которая не раз спасала ему жизнь в прошлом. Алиса Миллер не была просто больной девушкой с паранойей, как утверждал Вадим. Она была человеком, который что-то нашел — и испугался. А затем умер.

Роман вернулся за компьютер и продолжил анализ.

История браузера Алисы была очищена — но только на поверхностном уровне. Стандартный режим «инкогнито» не оставляет следов в локальном кэше, но провайдер хранит логи подключений, а облачные сервисы, синхронизированные с аккаунтом, запоминают даже то, что пользователь пытался скрыть. Роман восстановил удаленные записи через облачную резервную копию браузера, которую Алиса, как и большинство людей, не отключила. Картина, которую он увидел, разительно отличалась от глянцевой ленты инстаграма.

Ночные запросы в поисковике, сделанные между двумя и пятью утра — в то время, когда, согласно публичным постам, Алиса «спала крепким сном после творческого дня». Запросы были тревожными, бессистемными, как крик о помощи: «нейроинтерфейс побочные эффекты», «можно ли удалить воспоминания», «цифровое бессмертие этика», «Элизиум что это», «Ковчег проект отзывы», «Кречет Виктор клиника судебные иски». Последний запрос особенно заинтересовал Романа. Он повторил его в своем собственном браузере и получил несколько ссылок на закрытые форумы, где бывшие пациенты клиники «Нейромир» жаловались на странные провалы в памяти, ночные кошмары, чувство «разорванного сознания». Все сообщения были анонимными, все — от трех до шести месяцев назад, и все — заканчивались одинаково: «больше не могу писать, боюсь, что найдут».

Алису нашли. В Москве-реке.

Роман продолжил копать. Среди восстановленных данных он обнаружил упоминания приложения, которое не было установлено через официальные магазины. Это была сторонняя разработка, загруженная через альтернативный маркет — так называемый «сайдлоад», который используют либо разработчики для тестирования, либо люди, желающие обойти цензуру и слежку корпораций. Приложение называлось «Foxhole» — «Лисья нора». Иконка — стилизованная лисья морда с закрытыми глазами. Судя по метаданным, Алиса установила его в декабре прошлого года, примерно за месяц до того, как начала вести себя странно. Приложение использовало сквозное шифрование, не оставляло логов и хранило данные только на локальном устройстве. Но Роман нашел его резервную копию в одном из скрытых разделов планшета — Алиса, видимо, сделала бекап вручную и спрятала его под видом системного файла.

Он запустил копию приложения в изолированной виртуальной машине — полностью отключенной от сети, чтобы исключить любую возможность удаленного доступа. «Foxhole» запросил пароль. На этот раз стандартные комбинации не сработали, и Роману пришлось потратить почти час на расшифровку. Внутри оказался дневник. Не тот глянцевый блог, который Алиса вела для публики, и не те обрывочные сообщения подругам, а настоящий, интимный, полный боли и отчаяния дневник, который она прятала даже от самой себя.

Первая запись датирована пятым декабря. Голосовое сообщение, автоматически транскрибированное в текст, но сохранившее аудио. Роман надел наушники, нажал «Play» и услышал голос Алисы — живой, настоящий, совершенно не похожий на тот беззаботный тон, которым она комментировала свои посты в инстаграме. Она говорила быстро, сбивчиво, иногда замолкала на несколько секунд, подбирая слова: «Привет, Лиса. Это я. Сегодня Вадим сказал, что мне нужно пройти курс релаксации в «Нейромире». Говорит, это поможет от бессонницы. Говорит, многие творческие люди там восстанавливаются. Но я боюсь. Я читала про эту клинику. Там делают что-то странное. Что-то, что не укладывается в голове. Вадим говорит, это просто спа-процедуры и легкие антидепрессанты. Но я видела его переписку. Случайно. Он общается с Кречетом, они обсуждают какой-то «Ковчег». Я не знаю, что это. Но это звучит как что-то очень, очень серьезное».

Следующая запись — через три дня: «Я прошла первую процедуру. Они надевают на голову какой-то обруч с электродами, и ты видишь свои воспоминания. Как кино. Это красиво и страшно одновременно. Но я заметила странную вещь. После процедуры я не могла вспомнить лицо мамы. Смотрела на ее фото — и не чувствовала ничего. Как будто кто-то взял ластик и стер краски. Врач сказал, это временный эффект. Но я не верю».

Запись от четырнадцатого декабря: «Сегодня я нашла скрытый раздел в их внутренней сети. Не спрашивай как, Лиса, ты же знаешь, я всегда умела находить то, что плохо лежит. Это не клиника. Это фабрика. Они оцифровывают людей. Не больных — здоровых, богатых людей, которые боятся смерти и хотят жить вечно. Они загружают их сознание в симуляцию, которую называют «Элизиум». Но перед загрузкой они «чистят» личность. Убирают всё, что считают лишним. Травмы, страхи, сомнения, привязанности. Любовь. Они убирают любовь, Рома. Представляешь?»