Героиня времени
- -
- 100%
- +
Она знала этот район, как свои пять пальцев, знала каждую трещину в стенах, каждую выбоину на мостовой, знала, какие переулки лучше обойти стороной, где могут поджидать воры, а где — кто похуже. После истории с Тьмой, когда маги Ноктис попытались захватить город, в Нижнем квартале стали появляться их агенты. Слухи ходили разные, один страшнее другого. Говорили, что Тьма свила гнездо в самом сердце нищеты, питаясь отчаянием, злобой и ненавистью ее обитателей. Говорили, что в заброшенных подземельях, входы в которые были разбросаны по всему кварталу, проводятся темные ритуалы, на которых приносятся кровавые жертвы. Говорили, что любой, кто отчаялся, кто потерял надежду, может стать легкой добычей для Тьмы, которая обещает избавление от страданий, но взамен забирает душу.
Анна свернула в переулок, который был самым коротким путем к ее дому. Он был узким, зажатым между глухими, обшарпанными стенами заброшенных складов, и здесь царила кромешная тьма, настолько плотная, что казалось, ее можно потрогать руками. Лишь слабый свет луны, пробивавшийся сквозь пелену облаков, серебрил неровные булыжники мостовой, создавая иллюзию того, что она ступает по поверхности неведомого озера. Анна ускорила шаг, внутренне сжавшись, чувствуя, как по спине пробегает холодок тревоги. Этот переулок всегда казался ей зловещим, даже днем, а ночью он и вовсе превращался в ловушку, из которой, казалось, нет выхода.
И тут она услышала его. Пьяное, бессвязное бормотание, доносившееся из-за груды ржавых мусорных баков, стоявших у стены. Голос был низким, хриплым, и в нем слышались нотки отчаяния и безумия, которые так часто сопутствуют тем, кто опустился на самое дно. Анна замерла, прислушиваясь. Сердце ухнуло вниз, а по коже побежали мурашки. Она медленно, стараясь не делать резких движений, двинулась дальше, надеясь, что бормотание прекратится, что этот человек просто уснет и не заметит ее.
Но оно, наоборот, стало громче, и в нем начали проступать слова. Сначала неразборчивые, обрывочные, но постепенно складывающиеся в какой-то злобный, шипящий речитатив, который резал слух, как нож по стеклу. Это были не просто пьяные жалобы на жизнь, не просто бессвязный бред отчаявшегося человека. Это было что-то иное, что-то темное, потустороннее, что-то, что не имело ничего общего с человеческой речью. И в воздухе, прямо перед Анной, начал сгущаться мрак. Он был плотнее, чем тень, он был гуще, чем самая темная ночь, и он был... живой. Он колыхался, переливался, пульсировал в такт этому жуткому речитативу, и от него веяло таким холодом, что казалось, сама смерть дышит ей в лицо.
Из-за баков, шатаясь, вышел человек. Его лицо было скрыто грязным капюшоном, но из-под него выбивались пряди сальных, седых волос, прилипших к потному лбу. Одежда, бывшая когда-то дорогой, судя по остаткам вышивки и качеству ткани, была грязна, изорвана и висела на нем, как на скелете. Но самым страшным были его глаза. В них не было ничего человеческого, лишь пустота, бездонная, всепоглощающая пустота, и тлеющая в этой пустоте безумная, иррациональная ненависть ко всему живому. Это были глаза человека, который перестал быть человеком, который отдал свою душу Тьме в обмен на избавление от страданий.
— Свет... — прошипел он, и его голос был похож на скрежет металла по камню, на звук разрываемой ткани, на скрип несмазанной двери. — Они говорят... только Свет... Всегда только Свет... А я говорю... есть только Тьма... Тьма — это конец. И начало. Тьма — это истина. А ваш Свет — это ложь, сладкая, убаюкивающая ложь...
Анна поняла. Пьяный, отверженный, выброшенный на обочину жизни, раздавленный нищетой и отчаянием, он был идеальной жертвой. Через него сейчас говорила сама Тьма, древняя, могущественная сила, которая всегда искала бреши в обороне Света. Это был не полноценный маг Ноктис, не обученный адепт Тьмы, а скорее сосуд, марионетка, которую Тьма использовала для своих целей. Но от этого он не был менее опасен. В таком состоянии он мог выплеснуть всю накопленную в нем темную энергию, разрушая все на своем пути.
Она медленно отступила на шаг, лихорадочно соображая, что делать. Кричать? Бесполезно. Кругом ни души, а те, кто мог бы услышать, предпочтут не вмешиваться. Бежать? Он был прямо перед ней, преграждая путь, и его движения, хотя и неуклюжие, были неожиданно быстрыми. Магия? Она была первокурсницей, ее учили только азам, самым простым заклинаниям, которые годились лишь для учебных поединков. Но то, что она чувствовала внутри, то, что всегда дремало в ней, не требовало заклинаний. Оно требовало лишь воли.
— Отойди, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри все дрожало от страха. — Я не хочу причинять тебе вред. Ты болен. Тобой овладела Тьма. Позволь мне помочь тебе.
Человек лишь рассмеялся хриплым, лающим смехом, и в этом смехе не было ничего человеческого, лишь эхо той бездны, в которую он провалился.
— Вред? — прохрипел он, и его рот искривился в жуткой пародии на улыбку. — Ты не можешь причинить мне вред. Я и есть Тьма. Я — ее часть. Я — ее дыхание. И ты станешь моей жертвой.
И он выбросил вперед руку. Из его ладони, сотканная из мрака, вылетела волна черной энергии. Это была Тьма в ее чистом, неразбавленном виде, первозданный хаос, который существовал до того, как Свет принес в мир порядок. Она неслась на Анну, неся с собой холод, отчаяние, безысходность и абсолютное, всепоглощающее забвение, от которого не было спасения. Анна видела, как эта волна приближается, видела, как она поглощает все на своем пути, и в этот момент ей показалось, что время остановилось, что весь мир замер в ожидании ее решения.
В этот момент время словно остановилось. Анна увидела не только приближающуюся тьму, но и свой страх. Страх был таким же порождением тьмы, как и эта волна. Он был таким же холодным, таким же липким, таким же парализующим. И тогда она сделала единственное, что пришло ей в голову. Она не стала читать заученные формулы. Она не стала вспоминать жесты, которым их учили на занятиях. Она просто… захотела.
Она захотела жить. Захотела, чтобы этот бедняга, этот несчастный человек, ставший жертвой обстоятельств, исцелился от скверны. Захотела, чтобы этот проклятый переулок, пропитанный болью, ненавистью и отчаянием, осветился, очистился от скверны, которая накопилась здесь за долгие годы. Она не представляла себе это, она не молилась, она не произносила никаких слов. Она просто выпустила наружу то, что всегда жило у нее внутри, то, что было сильнее страха, сильнее отчаяния, сильнее самой Тьмы, — свою веру в Свет.
Она раскрыла ладонь.
И Свет ответил.
Он был не ярким, не ослепляющим, не таким, каким его изображали на картинах в Академии, где он представал в виде слепящих лучей, пронзающих тьму. Он был чистым, белым, теплым и всеобъемлющим. Он хлынул из ее ладони не как луч, не как сноп искр, а как сам воздух, как сама жизнь, как сама суть бытия. Он заполнил собой весь переулок, проник в каждую трещину, в каждый угол, вытесняя Тьму, изгоняя ее, уничтожая ее. Он столкнулся с волной Тьмы, и та в мгновение ока рассеялась, как утренний туман под лучами солнца, как ночной кошмар, растворяющийся при пробуждении. Чернота не просто исчезла, она была сожжена, очищена, обращена в ничто.
Свет омыл и самого безумца. Он замер, его тело конвульсивно дернулось, а из горла вырвался стон, полный боли и облегчения одновременно, стон, в котором смешались мука изгнания Тьмы и радость освобождения. Тьма покидала его, вытекала из него черным, зловонным дымом, который тут же растворялся в сиянии, как сахар в воде. И когда Свет погас, человек рухнул на колени, а затем медленно завалился на бок. Он был без сознания, но его дыхание было ровным, а лицо, еще минуту назад искаженное гримасой ненависти, разгладилось, обретя выражение покоя. Он был просто пьян, грязен и измучен. Но он был жив и свободен от скверны.
Анна, тяжело дыша, смотрела на свою ладонь. На ней не было ни следов, ни ожогов, ни каких-либо других отметин. Кожа казалась просто чище, словно после хорошего мыла, словно Свет омыл не только переулок, но и ее саму. Но она чувствовала. Она чувствовала колоссальную усталость, словно в один миг пробежала много миль, словно из нее выкачали всю энергию, оставив лишь пустую оболочку. В ушах шумело, перед глазами плавали темные круги, а ноги подкашивались. Впервые в жизни она применила магию Света по-настоящему, не на тренировке, не под присмотром наставников, а в реальном бою, против реального противника. И это было… невероятно. Это было страшно и прекрасно одновременно.
Она перевела взгляд на мостовую. Там, где только что клубилась черная волна, где сгущался мрак, где Тьма пыталась поглотить ее, остался лишь легкий, серый пепел, который тут же разметал налетевший порыв вечернего ветерка. Пепел на мостовой. Символ того, что Свет победил Тьму, но какой ценой? Этот человек был таким же несчастным, как и она сама. Он был жертвой обстоятельств, жертвой системы, которая выбросила его на обочину жизни. И если бы не случайность, если бы не ее талант, на его месте могла оказаться и она сама. Или, что еще хуже, она могла бы оказаться на месте этого человека, одержимого Тьмой.
Анна перешагнула через лежащего и пошла дальше. Дом был уже близко. Она знала, что сегодня ей не уснуть. Она знала, что то, что произошло, изменило ее навсегда. Она больше не была просто талантливой студенткой, просто стипендиаткой, просто дочерью прачки. Она была оружием Света. И в этом мире, где Свет был официальной религией, но так и не смог победить тьму человеческих сердец, где Тьма находила себе все новых и новых последователей среди отчаявшихся и обездоленных, это было самым опасным и самым бесценным даром. Даром, который мог стать как спасением, так и проклятием. И только от нее зависело, чем он станет в конечном итоге.
Глава 2. Запретная секция
Прошло три недели с того самого вечера, когда Анна впервые столкнулась с Тьмой лицом к лицу и вышла из этой схватки победительницей. Три долгие, наполненные до краев недели, каждая из которых тянулась бесконечно, словно вязкая патока, и одновременно пролетала с пугающей стремительностью, не оставляя времени ни на размышления, ни на отдых.
Эти недели были подобны странному, затянувшемуся сну, в котором реальность и кошмар переплелись в единый, неразрывный узел. Изнурительные тренировки, которые выматывали тело до предела, заставляя каждую мышцу гореть огнем и каждую кость ныть от усталости; бесконечные лекции, на которых голоса преподавателей звучали как монотонный гул, пробивающийся сквозь пелену недосыпа; постоянное, изматывающее, липкое напряжение, которое стало ее верным, неотвязным спутником с того самого дня, — все это слилось в единый, непрекращающийся поток, грозивший утопить ее в своей беспощадности.
Она никому не рассказала о том, что произошло в переулке. Даже Денису, хотя искушение поделиться с ним было почти невыносимым, почти физически ощутимым, словно раскаленный уголь, застрявший где-то в горле. Оно жгло ее изнутри, требовало выхода, кричало о необходимости выговориться, излить душу, освободиться от гнета тайны. Но что-то удерживало ее от этого признания, какое-то смутное, не до конца осознанное чувство, сотканное из множества противоречивых нитей — страха, стыда, гордости и какого-то почти суеверного опасения. Она боялась, что он не поверит ей, что сочтет ее рассказ бредом, выдумкой, порожденной переутомлением, стрессом и недосыпом.
Она боялась, что он посмотрит на нее с той осторожной жалостью, с какой смотрят на людей, чей рассудок дал трещину, и в его глазах она навсегда перестанет быть просто Анной, его другом детства, его верной соратницей, а превратится в нечто иное — в объект изучения, в потенциальную угрозу, в загадку, которую нужно разгадать, или, что еще хуже, в проблему, которую нужно решить.
Но больше всего она боялась другого. Она боялась того, что сама не до конца понимала, что именно произошло с ней в ту ночь. Сила, которую она выпустила наружу, не была просто результатом ее таланта, сколь бы выдающимся он ни был, или упорных тренировок, сколь бы изнурительными они ни казались. Это было нечто большее, нечто древнее и могущественное, что дремало в ней с самого рождения, как дремлет вулкан под толщей земли, накапливая силу для будущего извержения.
И это пугало ее до дрожи, до холодного пота, выступавшего на лбу среди ночи. Она чувствовала эту силу внутри себя постоянно, как чувствуют биение собственного сердца или дыхание. Она ощущала ее как теплый, пульсирующий сгусток энергии, расположенный где-то в районе солнечного сплетения, и этот сгусток иногда, в самые неожиданные моменты, начинал вибрировать, словно пытаясь вырваться наружу, проломить невидимую преграду и затопить ее всю, с головой.
Академия Света, с ее величественными залами, строгими правилами и многовековыми традициями, не давала ответов на те вопросы, которые мучили Анну. Здесь учили контролировать магию, направлять ее в нужное русло, использовать для благих целей. Но никто не говорил о том, откуда эта магия берется, почему одни рождаются с даром, а другие нет, и что происходит с теми, чья сила слишком велика, чтобы ее можно было контролировать.
Эти темы были табу, их избегали с той же осторожностью, с какой избегают упоминания о Тьме в приличном обществе. Свет был даром, но этот дар, как и любой другой, имел свою темную сторону, о которой предпочитали не говорить, словно замалчивание могло заставить ее исчезнуть. Анна все острее чувствовала это лицемерие, эту недоговоренность, и от этого ей становилось не по себе. Она как будто стояла на краю пропасти, всматриваясь в темноту, в то время как все вокруг делали вид, что никакой пропасти не существует.
Наступил конец сентября, и осень вступила в свои права, окрасив листья деревьев в Верхнем городе в золотые и багряные тона, словно какой-то невидимый художник прошелся по ним своей волшебной кистью. Дни стали короче, а вечера — холоднее, и студенты Академии все реже проводили свободное время в парках и садах, предпочитая уютные залы библиотеки, где всегда было тепло и тихо. Приближались первые экзамены, и вся Академия погрузилась в состояние лихорадочной подготовки.
Даже самые ленивые студенты из богатых семей, которые обычно предпочитали развлечения учебе, теперь часами просиживали над учебниками, пытаясь наверстать упущенное за первые недели семестра. Атмосфера была напряженной, как натянутая струна, и в этой напряженности было что-то почти осязаемое, что-то, что висело в воздухе, как предгрозовая духота.
Анна и Денис договорились встретиться в библиотеке после занятий, чтобы вместе подготовиться к предстоящему экзамену по истории магии Света. Этот предмет вел магистр Арно, сухонький старичок с благообразным лицом и елейным голосом, который славился своей дотошностью и любовью к неожиданным вопросам. Он мог спросить о чем угодно — от даты рождения какого-нибудь малоизвестного святого до точного состава древнего заклинания, упомянутого лишь в одной-единственной рукописи, погребенной где-нибудь в монастырском архиве. Его экзамены боялись все, даже самые прилежные отличники, и потому подготовка к ним требовала особого усердия, особого внимания к деталям, которые на первый взгляд могли показаться незначительными.
Главная библиотека Академии была одним из самых впечатляющих сооружений во всем королевстве Люмьер. Она занимала отдельное крыло главного корпуса и состояла из нескольких огромных залов, соединенных между собой арочными проходами. Высокие потолки, украшенные фресками, изображавшими великие битвы Света против Тьмы, терялись в полумраке, куда не доставал свет магических ламп, и от этого казались еще выше, еще величественнее.
Стены были уставлены бесконечными рядами книжных полок, уходивших вверх на несколько этажей, соединенных между собой изящными винтовыми лестницами и узкими галереями, опоясывавшими залы на разных уровнях. Воздух здесь был пропитан особым, ни с чем не сравнимым запахом — смесью старой бумаги, кожи переплетов, деревянных полок и легкого аромата лаванды, которую раскладывали между книгами для защиты от насекомых. Этот запах был для Анны запахом детства, запахом мечты, которая наконец-то начала сбываться.
Анна любила это место. Здесь, среди тысяч и тысяч книг, она чувствовала себя в безопасности, словно в крепости, защищенной от всех невзгод внешнего мира. Здесь не было ни высокомерных аристократов, ни презрительных взглядов, ни напоминаний о ее происхождении. Здесь были только знания, древние и мудрые, доступные каждому, кто хотел их получить. И Анна жадно впитывала эти знания, стараясь наверстать все то, чего она была лишена в детстве, когда вместо книг у нее были только тяжелая работа и постоянная борьба за выживание. В библиотеке она чувствовала себя равной, чувствовала себя значимой, чувствовала себя той, кем она всегда хотела быть.
Она пришла в библиотеку раньше Дениса, как и всегда, и заняла их любимый стол в дальнем углу читального зала, у высокого стрельчатого окна, из которого открывался вид на внутренний двор Академии. Стол был массивным, из темного, потемневшего от времени дуба, с резными ножками в виде львиных лап и столешницей, испещренной бесчисленными царапинами и чернильными пятнами, оставленными поколениями студентов.
Эта столешница была настоящей летописью Академии, на ней можно было разглядеть следы чьих-то клякс, царапины от чьих-то перьев, вырезанные чьими-то перочинными ножами инициалы. Анна разложила на нем свои книги и конспекты, стараясь навести хоть какой-то порядок в этом хаосе знаний, и принялась ждать.
Денис появился минут через десять, запыхавшийся и слегка растрепанный, что было для него совершенно нехарактерно. Обычно он выглядел безупречно, как и подобает наследнику древнего аристократического рода, но сегодня что-то явно выбило его из колеи. Его темные волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, падали на лоб непослушными прядями, а на щеке виднелся след от подушки, словно он только что проснулся. Его мантия была надета несколько небрежно, а воротник рубашки — слегка помят, что выдавало в нем человека, который одевался второпях, не глядя в зеркало.
— Прости за опоздание, — выдохнул он, опускаясь на стул рядом с ней. — Был разговор с отцом. Опять о моем будущем. Опять о том, что я недостаточно серьезно отношусь к своим обязанностям наследника.
Он говорил легко, с усмешкой, но Анна видела, что этот разговор задел его глубже, чем он хотел показать. В его глазах, обычно спокойных и уверенных, сейчас мелькали тени раздражения и усталости, а в голосе, несмотря на кажущуюся беззаботность, слышались нотки горечи. Она знала, что отношения Дениса с отцом были далеки от идеальных, и что каждый их разговор оставлял в его душе неприятный осадок, который он потом долго не мог смыть.
— И что он хотел на этот раз? — осторожно спросила она, не желая лезть в душу, но и не желая оставлять его наедине с этими мыслями. Ей хотелось поддержать его, но она не знала, как это сделать, не переступив невидимую границу, которую он сам установил.
— Обычное, — Денис махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Говорил о том, что мне пора подумать о женитьбе, о том, что нашему роду нужны наследники, о том, что я слишком много времени провожу в сомнительной компании и недостаточно времени уделяю связям с влиятельными семьями.
Он бросил на Анну быстрый, виноватый взгляд, и она поняла, что под «сомнительной компанией» его отец подразумевал именно ее. Это было неприятно, но не удивительно. Она давно привыкла к тому, что ее присутствие рядом с Денисом вызывает неодобрение у его семьи. Привычка, однако, не делала это неодобрение менее болезненным.
— Не бери в голову, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Ты же знаешь, что мое мнение о твоем отце не изменится от того, что он думает обо мне. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать наших родителей. Мы здесь, чтобы подготовиться к экзамену. Если, конечно, ты еще помнишь, что такое экзамен.
Денис усмехнулся, и напряжение, сквозившее в его чертах, немного ослабло. Она всегда умела его успокоить, отвлечь от мрачных мыслей, напомнить о том, что в жизни есть вещи и поважнее, чем неодобрение родителей.
— Помню, помню, — ответил он, доставая из своей сумки книги. — Магистр Арно и его знаменитые вопросы. Говорят, в прошлом году он спросил одного студента о том, какого цвета были глаза у третьего настоятеля монастыря Святого Луция. Тот, бедняга, не смог ответить и получил неуд.
— И что, это правда? — Анна недоверчиво приподняла бровь.
— Не знаю, — пожал плечами Денис. — Но звучит правдоподобно. От Арно можно ожидать чего угодно. Поэтому нам нужно подготовиться ко всему.
И они погрузились в учебу. Время текло незаметно, отмеряемое лишь шелестом переворачиваемых страниц и тихим скрипом перьев по бумаге. Они обсуждали древние тексты, спорили о толковании тех или иных событий, проверяли друг друга на знание дат и имен. Анна, несмотря на то, что у нее было гораздо меньше времени на подготовку, чем у Дениса, поражала его своей эрудицией и способностью запоминать огромные объемы информации. Она впитывала знания, как губка, и, казалось, не было такой темы, в которой она не разбиралась бы лучше него.
— Откуда ты все это знаешь? — спросил он в очередной раз, когда она без запинки процитировала целый абзац из трактата о природе Света, написанного каким-то малоизвестным монахом триста лет назад. — Я читал эту книгу дважды и не запомнил и половины.
— Просто у меня память хорошая, — уклончиво ответила Анна, не желая признаваться в том, что она читала эту книгу ночами, при тусклом свете единственной свечи, потому что днем у нее не было на это времени. — И потом, мне нужно учиться лучше, чем вам. У меня нет запасных вариантов.
Это была правда, и Денис знал это. Для него Академия была лишь этапом на пути к тому положению, которое он займет в обществе по праву рождения. Для Анны же Академия была единственным шансом вырваться из нищеты, и она не могла позволить себе роскошь быть посредственной.
— Ладно, — сказал Денис, потягиваясь и разминая затекшие плечи. — Предлагаю сделать перерыв. У меня уже голова идет кругом от всех этих дат и имен. Может, прогуляемся? Или выпьем чаю?
— Чай — это хорошо, — согласилась Анна. — Но сначала я хочу найти одну книгу. Магистр Арно упоминал на лекции о каком-то редком трактате, который, по его словам, содержит ключ к пониманию природы Света. Я записала название, но забыла, где его искать.
— И что это за трактат? — заинтересовался Денис.
— «О природе божественного сияния и его проявлениях в материальном мире», — прочитала Анна из своего конспекта. — Автор — некий Амвросий Затворник. Он жил, кажется, в четвертом веке от основания королевства. Арно говорил, что этот трактат был запрещен к распространению из-за содержащихся в нем «опасных идей», но один экземпляр все же сохранился где-то в библиотеке.
— Опасные идеи? — Денис удивленно поднял брови. — В трактате о природе Света? Что там может быть опасного?
— Вот и я хочу узнать, — ответила Анна, поднимаясь из-за стола. — Пойдем поищем. Это должно быть где-то в секции редких книг.
Они покинули читальный зал и углубились в лабиринт книжных стеллажей, который занимал большую часть библиотеки. Здесь, среди бесконечных рядов полок, уставленных книгами всех размеров и цветов, было легко заблудиться. Высокие стеллажи образовывали узкие проходы, в которых едва могли разойтись два человека, и эти проходы то и дело пересекались, создавая причудливую сеть, напоминающую лабиринт. Свет магических ламп проникал сюда лишь частично, оставляя дальние углы во мраке, и потому в этих проходах царил таинственный полумрак, который располагал к уединению и размышлениям.
Секция редких книг располагалась в самом дальнем конце библиотеки, в отдельном зале, доступ в который был ограничен. Здесь хранились наиболее ценные и древние экземпляры, многие из которых существовали в единственном числе и требовали особых условий хранения. Анна и Денис подошли к массивной дубовой двери, за которой начиналась эта секция, и остановились в нерешительности. На двери висела табличка с надписью «Только для преподавателей и студентов старших курсов», но сама дверь была приоткрыта.
— Нам сюда нельзя, — неуверенно сказала Анна, заглядывая в щель. — По крайней мере, официально.
— А мы и не будем нарушать правила, — улыбнулся Денис с тем озорным блеском в глазах, который Анна так хорошо знала. — Мы просто заглянем. Если нас спросят, скажем, что заблудились.
— И кто из нас теперь плохо на меня влияет? — усмехнулась Анна, но не стала возражать. Любопытство пересилило осторожность.