Герой анимешного времени

Руки мои, превратившиеся в причудливое переплетение металла и энергии, пульсировали в такт с огнём, оставшимся позади. Я чувствовал его даже на расстоянии – тёплым, живым комочком где-то в той части сознания, что ещё не до конца подчинилась механической логике нового тела. Девочка и зверёк остались у костра, и я знал, что пока я жив, с ними ничего не случится. Эта уверенность пришла ниоткуда, просто возникла в голове законченной мыслью, не требующей доказательств.

Улицы, по которым я проходил, менялись на глазах. Город, чувствуя приближение битвы, готовился к ней по-своему. Дома, ещё недавно бывшие просто домами, теперь вытягивались, превращая свои стены в подобие крепостных укреплений. Окна затягивались плёнкой, похожей на поверхность мыльного пузыря, но твёрдой, как камень. Балконы втягивались внутрь, словно конечности испуганного животного, а крыши, наоборот, заострялись, обращаясь шпилями, готовыми пронзить любого, кто посмеет приблизиться сверху.

Камни мостовой под ногами перестали светиться. Теперь они были просто камнями – серыми, холодными, безжизненными. Вся энергия, что теплилась в них, ушла куда-то вглубь, в самые недра города, чтобы питать что-то другое, что-то большее, что готовилось к своему звёздному часу где-то под фундаментами.

Я миновал площадь, на которой когда-то, в прошлой жизни этого города, стоял рынок. Сейчас здесь было пусто, но в воздухе всё ещё витал запах пряностей, вяленой рыбы и чего-то сладкого, похожего на мёд, смешанный с цветочной пыльцой. Прилавки, давно покинутые торговцами, лежали на боку, их деревянные ножки подгнили, а кое-где и вовсе рассыпались в труху. Но среди этого запустения я заметил движение.

Маленькая ящерица, почти прозрачная, с переливающейся всеми цветами радуги чешуёй, выползла из-под опрокинутого лотка и уставилась на меня. В её глазах, похожих на две крошечные жемчужины, не было страха. Было любопытство и, как мне показалось, узнавание. Она склонила голову набок, словно спрашивая: «Тот ли ты, за кого себя выдаёшь?». Я не ответил, просто прошёл мимо, но краем глаза заметил, как ящерица метнулась следом, держась в тени домов, но не отставая ни на шаг.

За рынком начинался район, которого я раньше не видел. Узкие улочки здесь петляли так часто, что через полсотни шагов я окончательно потерял чувство направления, полностью доверившись внутреннему компасу, который вёл меня прямо к надвигающейся тьме. Дома здесь были ниже, приземистее, их стены покрывала не штукатурка, а настоящая кора – толстая, морщинистая, местами потрескавшаяся, из трещин которой сочилась густая, янтарная смола, пахнущая хвоей и ещё чем-то терпким, дурманящим.

Это были не просто дома. Это были живые существа, когда-то бывшие деревьями, но изменённые магией этого мира до состояния строений. Сквозь кору проступали очертания окон и дверей, но сейчас все они были плотно закрыты, запечатаны изнутри тем же древесным соком, что застывал на стенах янтарными потёками.

Из одного такого дома, самого старого на вид, с корой, покрытой глубокими шрамами, похожими на следы от ударов мечом, донёсся звук. Тихий, жалобный, похожий на плач ребёнка или на скулёж раненого зверя. Я остановился. Звук повторился, и теперь я отчётливо различал в нём слова. Не на языке девочки, не на том, что понимался сердцем, а на каком-то другом, древнем, почти забытом, но от этого не менее понятном.

«Не уходи. Не оставляй нас. Мы помним. Мы ждали. Мы верили».

Я подошёл к стене и прикоснулся к коре металлической рукой. В тот же миг перед глазами вспыхнуло видение. Тысячи, десятки тысяч существ – не людей, но разумных, прекрасных, светящихся изнутри тем же светом, что горел сейчас в костре на площади. Они жили в этом городе, в этих домах-деревьях, они пели песни под небесным океаном, они любили, творили, мечтали. А потом пришла тьма. И они не успели спрятаться. Они просто застыли, превратившись в то, что видел я сейчас – в дома, в камни, в тени на стенах. Их души остались здесь, пленённые собственными телами, и ждали. Ждали тысячелетиями. Ждали того, кто сможет их освободить.

Я отдёрнул руку. Видение исчезло, но на коре, там, где я коснулся, остался светящийся отпечаток моей ладони. Он пульсировал, разгорался всё ярче, и вдруг кора вокруг него начала трескаться, осыпаться мелкой трухой, обнажая под собой нечто иное. Чистую, гладкую поверхность, похожую на свежее дерево, только что освобождённое от старой коры. И на этой поверхности проступило лицо. Прекрасное, тонкое, с огромными глазами, полными слёз благодарности. Оно смотрело на меня мгновение, другое, а потом губы его шевельнулись, произнося беззвучное «спасибо», и лицо растаяло, оставив после себя лишь гладкую древесину, в которой, как в зеркале, отражалось моё собственное искажённое металлом лицо.

Я пошёл дальше, но теперь за мной следовала не только ящерица. Из каждого дома, мимо которого я проходил, доносились звуки – вздохи, шепот, едва слышные песни. И на каждом доме, стоило мне лишь приблизиться, кора начинала светиться, трескаться, обнажая застывшие в вечном сне лица, которые на мгновение оживали, смотрели на меня и исчезали, чтобы больше никогда не вернуться в свою каменную тюрьму.

К тому времени, как я достиг окраины города, за мной тянулся целый хоровод светящихся искр – освобождённых душ, что не уходили в небесный океан, а следовали за мной, освещая путь, согревая спину своим невесомым, призрачным теплом.

Граница города была отмечена аркой. Огромной, сложенной из чёрного, отполированного до зеркального блеска камня. На её поверхности не было ни единой надписи, ни единого символа, но я знал – это врата. Те самые, через которые когда-то вошёл Каге, впустив тьму в сердце этого мира. И сейчас они снова были открыты.

За аркой не было ничего. Вообще ничего. Пустота, простирающаяся до самого горизонта, где клубилась та самая тьма с миллионами теней. Пустота, в которой не чувствовалось ни времени, ни пространства, ни жизни. Только холод и ожидание.

Я шагнул под арку, и в тот же миг мир вокруг меня исчез. Город, искры, даже ощущение собственного тела – всё пропало, растворилось в ледяной бесконечности. Я падал. Или плыл. Или просто висел в этой пустоте, не имея возможности пошевелиться, вдохнуть, закричать.

А потом пустота заговорила.

Голос был везде и нигде одновременно. Он проникал в каждую клетку, в каждую мысль, в каждый уголок души, выворачивая наружу всё самое сокровенное, самое стыдное, самое тёмное.

«Ты думаешь, ты герой? – голос смеялся, но в смехе этом не было веселья, только бесконечная, ледяная насмешка. – Ты всего лишь мальчик из мира, который давно умер. Мира, где люди разучились мечтать, где они запирают себя в бетонные коробки и называют это жизнью. Ты пришёл сюда, потому что тебе было нечего терять. Потому что твоя жизнь была пуста. И теперь ты хочешь защищать этот мир? Чем? Своей пустотой?»

Я хотел ответить, но голос не дал.

«Посмотри на себя. Ты даже не человек больше. Ты механизм. Оружие. Игрушка в руках тех, кто тебя призвал. Они используют тебя, мальчик. Так же, как когда-то использовали меня. А когда ты выполнишь своё предназначение, они выбросят тебя. Забудут. Сотрут из памяти, как стёрли меня».

Я понял, кто говорит со мной. Каге. Предатель. Тот, кто открыл врата тьме.

«Я был таким же, как ты, – продолжал голос, и теперь в нём слышалась не только насмешка, но и боль. – Меня тоже призвали. Тоже дали силу. Тоже сказали, что я – избранный. А когда я сделал всё, что от меня требовалось, когда я защитил их, когда я пролил за них кровь, они испугались. Моя сила пугала их. И они решили, что я должен исчезнуть. Так почему же я должен был покорно принять свою участь? Почему я не имел права на ту же жизнь, что и они?»

Передо мной, в пустоте, начал формироваться образ. Сначала просто тень, более плотная, чем окружающая тьма. Потом в этой тени проступили очертания человека. Высокого, худого, с длинными волосами, развевающимися в несуществующем ветре. Лица его было не разглядеть – оно оставалось в тени, только глаза горели холодным, лунным светом.

«Я не предавал их, – сказал Каге, и голос его теперь звучал совсем рядом. – Это они предали меня. А я всего лишь взял то, что принадлежало мне по праву. Этот мир. Эти души. Всё это должно было стать моим. И станет. Ты можешь либо присоединиться ко мне, либо разделить их участь. Выбирай, мальчик из мёртвого мира. Выбирай прямо сейчас».

Тьма вокруг сгустилась, начала давить со всех сторон, проникать в лёгкие, в кровь, в мысли. Я чувствовал, как сопротивление угасает, как внутри поднимается знакомая, старая, как сам мир, усталость. Та самая, что заставляла меня годами лежать на диване и смотреть в потолок, не имея сил даже на то, чтобы приготовить себе поесть. Та самая, что шептала: «Зачем? Всё равно ничего не изменится».

Но вместе с усталостью во мне поднималось и другое. То, что я обрёл, сидя на дне фонтана, глядя на огонь и слушая, как затихает в ожидании пробудившийся город. То, что зажглось во мне, когда девочка улыбнулась мне впервые за тысячелетия своего одиночества. То, что горело сейчас в каждой освобождённой мною душе, следовавшей за мной невидимым хороводом.

Я вспомнил лицо, проступившее на коре старого дома. Его слёзы благодарности. Его беззвучное «спасибо».

И тьма внутри меня отступила.

– Ты ошибаешься, Каге, – сказал я, и голос мой, сначала тихий, набирал силу с каждым словом, разносясь по пустоте, заставляя её вибрировать, дрожать, трескаться. – Они не использовали меня. Они дали мне то, чего у меня никогда не было. Цель. Смысл. Право быть нужным. Ты сам выбрал свою судьбу, когда решил, что мир должен принадлежать тебе. А я выбираю другое. Я выбираю защищать.

Пустота вокруг меня взорвалась светом. Тысячи искр, следовавших за мной от самого города, вдруг стали видимыми, они заполнили всё пространство, разгоняя тьму, сжигая холод, возвращая в эту мёртвую зону жизнь.

Каге закричал. В его крике смешались ярость, боль и, как мне показалось, облегчение. Словно он сам устал от своей тьмы, от своего одиночества, от своей бесконечной, бессмысленной мести.

Тени за его спиной дрогнули. Миллионы теней, что служили ему армией, заколебались, зашевелились, и в каждой из них я увидел то же, что видел в застывших домах города – запертые души. Души тех, кого Каге поработил за тысячелетия своего владычества. И сейчас, в свете моих искр, они начинали пробуждаться.

Одна из теней отделилась от общей массы и шагнула вперёд. В ней проступили очертания девушки – хрупкой, тонкой, с длинными волосами и печальными глазами. Она посмотрела на Каге, и в этом взгляде не было ненависти. Была только бесконечная, всепрощающая грусть.

– Ты обещал, – прошептала она, и шёпот этот разнёсся по всей пустоте, заставив Каге замереть. – Ты обещал вернуться.

Каге смотрел на неё, и в его лунных глазах впервые появилось что-то человеческое. Растерянность. Узнавание. Боль.

– Я не мог, – прошептал он в ответ, и голос его сорвался. – Они не пустили меня. Они сказали, что я опасен. Что я…

– Ты не опасен, – перебила его тень-девушка. – Ты просто забыл, кто ты. Забыл, зачем сражался. Забыл, кого защищал.

Она протянула к нему свою призрачную руку, и Каге, этот повелитель тьмы, этот предатель, этот падший герой, не выдержал. Он шагнул к ней, и тьма вокруг него начала таять, осыпаться, обнажая под собой то, что было скрыто тысячелетиями.

Человека. Уставшего, несчастного, потерянного человека, который когда-то, как и я, шагнул в этот мир, чтобы стать его героем.

Я стоял в стороне и смотрел, как рушатся стены, которые он возводил веками. Как тени, бывшие его армией, одна за другой обретают свои истинные лица, смотрят на него и исчезают, растворяясь в свете моих искр, унося с собой свою боль, свой страх, своё прощение.

Каге упал на колени. Тьмы вокруг больше не было. Пустота наполнилась светом, тёплым, живым, тем самым, что горел в костре на площади. И в этом свете я увидел его истинное лицо. Молодое, красивое, но изрезанное глубокими морщинами страдания. Глаза его, теперь не лунные, а просто человеческие, смотрели на девушку-тень с такой благодарностью и такой болью, что у меня сжалось сердце.

– Прости, – прошептал он. – Прости меня за всё.

Девушка улыбнулась, и в улыбке этой была вся нежность мира, всё прощение, на которое только способна любящая душа.

– Ты вернулся, – ответила она. – Это главное.

И они исчезли. Вместе. Растворились в свете, унося с собой друг друга, свою любовь, свою боль, свою надежду.

А я остался один в пустоте, которая больше не была пустой. Вокруг меня простирался свет. Тот самый, что привёл меня сюда. Тот, что горел в глазах девочки и в шерсти странного зверька. Тот, что теперь горел во мне.

Я разжал металлические кулаки и посмотрел на свои руки. Они снова были обычными. Человеческими. Чистыми. Только на ладонях, там, где я касался огня, остались два маленьких шрама, похожих на идеальные круги.

Где-то далеко, за пределами пустоты, ждал город. Живой, настоящий, освобождённый. Ждали девочка и зверёк. Ждала моя новая жизнь.

Глава 6

Свет обнял меня, как вода обнимает уставшего пловца, решившего наконец довериться течению. В нём не было слепящей белизны, которой я опасался – напротив, он переливался тысячами оттенков, плавно переходящих один в другой, создавая причудливые узоры, в которых угадывались очертания знакомых и незнакомых миров. Где-то в его глубине проплывали тени городов, каких я никогда не видел, мелькали лица существ, чьи имена мне не суждено было узнать, звучали обрывки мелодий, от которых щемило сердце сладкой, непонятной тоской.

Я плыл в этом свете, не имея тела, не имея веса, не имея ничего, кроме чистого сознания, и это было удивительно – не чувствовать тяжести собственных конечностей, не ощущать биения сердца, не нуждаться в дыхании. Впервые за всё время, с момента падения в этот мир, я перестал быть механизмом, перестал быть оружием, перестал быть даже человеком – я стал просто точкой восприятия, свидетелем, наблюдателем.

Свет постепенно редел, и сквозь него начали проступать очертания города. Но это был уже не тот город, который я покинул, шагая сквозь арку из чёрного камня. Он изменился. Дома, ещё недавно жавшиеся друг к другу в испуганном оцепенении, теперь стояли гордо, расправив свои стены, словно плечи, и в каждом окне горел огонь – не тот, жалкий, что я оставил в фонтане, а настоящий, живой, тёплый свет жилища, в котором ждут возвращения.

Улочки, петлявшие раньше хаотично, словно в попытке убежать от самих себя, теперь обрели стройность и логику – они вели к центру, к площади, к тому самому фонтану, где всё началось, и каждый камень мостовой сиял изнутри мягким, молочным сиянием, в котором проступали уже не тени прошлого, а обещания будущего.

Небесный океан надо мной тоже изменился. Тьма, клубившаяся на горизонте, исчезла бесследно, и теперь вода простиралась до самого края видимости, чистая, прозрачная, наполненная светом, идущим откуда-то сверху, из неведомого источника. Рыбы в ней уже не просто плыли – они танцевали, выписывая замысловатые фигуры, складываясь в хороводы, и их чешуя переливалась всеми цветами радуги, отражаясь в воде тысячами бликов, которые падали на город мягким, ласкающим светом.

Я опустился на землю у самого входа на площадь. Ноги мои, обретшие вновь плоть и тяжесть, ступили на тёплый камень, и я почувствовал, как город откликается на это прикосновение – лёгкая вибрация пробежала по мостовой, поднялась по стенам домов, ушла в небо и вернулась обратно тихим, певучим звоном, похожим на звук огромного колокола, только что закончившего свой бой.

Я сделал шаг, другой, и вдруг понял, что иду не один. Со всех сторон, из переулков, из подворотен, из дверей домов, которые только что были наглухо закрыты, выходили они. Тени. Но теперь это были не те тени, что служили Каге – это были тени освобождённые, обретшие плоть, обретшие жизнь. Мужчины и женщины, старики и дети, существа, похожих на которых я не видел никогда – с кожей цвета коры, с глазами, горящими, как угли, с волосами, струящимися, как вода. Они выходили и молча смотрели на меня, и в их взглядах не было ни страха, ни подобострастия, ни даже благодарности в том виде, в каком я её привык понимать. В их взглядах было узнавание. И принятие.

Высокий старик с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что в них могли бы спрятаться ручьи, подошёл ко мне и положил руку на плечо. Рука его была тёплой, живой, и от неё исходило ощущение невероятной, древней силы, с которой не стоило бы связываться, но которая сейчас была обращена ко мне самой дружелюбной своей стороной.

– Ты сделал то, что не удавалось никому, – сказал он, и голос его звучал, как шорох листвы в вековом лесу. – Ты не победил тьму. Ты исцелил её. Это разные вещи. Победить – значит породить новую тьму, которая придёт на смену старой. Исцелить – значит вернуть свет туда, где его не было тысячелетиями.

Я хотел ответить, но слова застряли в горле. Слишком много всего накопилось внутри, слишком много вопросов, слишком много чувств, не нашедших ещё выхода. Старик понимающе кивнул и убрал руку.

– Иди, – сказал он. – Тебя ждут.

И толпа расступилась, открывая проход к центру площади, где всё так же горел костёр в сухой чаше фонтана, а рядом с ним сидели те, кого я оставил, уходя в свою последнюю битву.

Девочка поднялась мне навстречу. Она изменилась – или это я теперь видел её иначе? В ней не осталось и следа той вселенской усталости, что читалась в её глазах при нашей первой встрече. Теперь это был просто ребёнок – живой, любопытный, с горящими от восторга глазами и лёгким румянцем на щеках. Кимоно её, бывшее пыльным и выцветшим, теперь сияло чистыми, яркими красками, и бабочки на нём, казалось, вот-вот вспорхнут и улетят в небесный океан.

Зверёк, сидевший у неё в ногах, подбежал ко мне и принялся тереться о ноги, издавая тот самый низкий, вибрирующий звук, который я слышал впервые на этой площади. Но теперь в этом мурлыканье не было тревоги – только радость и безграничная, звериная преданность.

– Ты вернулся, – сказала девочка просто, и в этих двух словах поместилось всё – и тысячелетнее ожидание, и вера, которая не угасала даже тогда, когда угасло всё вокруг, и счастье, которое не нуждалось в объяснениях.

– Вернулся, – ответил я, и голос мой, на удивление, не дрогнул.

Мы стояли друг напротив друга, и между нами горел костёр. Пламя его взметалось высоко вверх, почти касаясь небесной воды, и в нём, в этом пламени, я видел отражения всего, что со мной произошло. Свой серый мир, свой пустой балкон, свой прыжок в расколотое небо. Падение сквозь время, встречу с девочкой, пробуждение города, битву с Каге, прощение, которое оказалось сильнее мести. Всё это сплелось в единый узор, и узор этот был мной.

– Ты знаешь, что теперь будет? – спросила девочка, и в голосе её не было вопроса – было утверждение.

Я покачал головой. Я действительно не знал. Знал только, что обратной дороги в мой прежний мир нет. Да и не хотелось туда возвращаться. Там, за расколотым небом, осталась только пустота, которую я с радостью променял на эту новую, полную смысла жизнь.

– Город будет жить, – сказала девочка, и слова её падали в тишину, разносясь эхом по всей площади. – Люди, что были тенями, снова станут собой. Не сразу, не все, но постепенно. Свет, что ты зажёг, будет гореть вечно. А мы… – она запнулась на мгновение, и в глазах её мелькнуло что-то, похожее на смущение, – мы останемся с тобой. Если ты захочешь.

Я опустился на корточки и посмотрел ей в глаза. Теперь, когда из них ушла многовековая усталость, я мог разглядеть в них то, что было скрыто раньше. Они были не просто глазами ребёнка. В их глубине, в самом зрачке, горел тот же огонь, что и в костре. Тот же свет, что вёл меня сквозь тьму. Та же сила, что когда-то создала этот город и поддерживала его существование все эти тысячелетия ожидания.

– Кто ты? – спросил я, хотя ответ уже начинал формироваться в сознании сам собой.

Девочка улыбнулась, и улыбка её была такой тёплой, такой настоящей, что у меня защипало в глазах.

– Я – душа этого города, – ответила она просто. – Та, что осталась, когда все ушли. Та, что ждала. Та, что верила. А теперь… теперь я просто девочка, у которой наконец-то появился друг.

Зверёк, услышав слово «друг», радостно тявкнул и подпрыгнул, норовя лизнуть меня в нос. Я едва увернулся от его влажного, пахнущего озоном языка и рассмеялся. Впервые за долгое время – рассмеялся по-настоящему, от души, забыв о том, кто я и откуда пришёл.

Смех мой разнёсся по площади, отразился от стен домов, поднялся к небесному океану и вернулся обратно многократно усиленным, и вдруг, откуда-то с окраин, донёсся ответный смех. Потом ещё один. И ещё. Город смеялся. Люди, бывшие тенями, выходили из своих убежищ и смеялись вместе со мной, вместе с девочкой, вместе со зверьком, и в этом смехе не было истерики освобождения – была простая, человеческая радость жизни, которую они не знали тысячелетиями.

Мы просидели у костра до самого утра. Если, конечно, в этом мире можно было назвать утром тот момент, когда небесный океан посветлел, рыбы в нём замерли, перестав свой вечный танец, и откуда-то из-за горизонта, из-за края воды, начал подниматься свет. Не солнце – здесь не было солнца. Просто свет, чистый, белый, тёплый, заливающий город мягким сиянием, в котором все краски становились ярче, все тени исчезали, а воздух наполнялся ароматами цветов, которых я никогда не видел.

Девочка задремала, положив голову мне на колени. Зверёк свернулся клубком у неё в ногах и тихо посапывал, изредка подёргивая во сне пушистыми ушами. А я сидел и смотрел, как просыпается город.

Из домов выходили люди. Настоящие, живые, со своими заботами и радостями. Открывались лавки, и торговцы выставляли на прилавки товары – ткани невиданной красоты, фрукты, светящиеся изнутри, книги с переплётами из чешуи небесных рыб. Дети бегали по улицам, играя в салки, и смех их звенел колокольчиками. Где-то заиграла музыка – странная, непривычная для моего уха, но до мурашек красивая, вплетающая в себя шум ветра, плеск воды и пение птиц, которых я до этого момента даже не замечал.

Город жил.

И я вдруг с удивительной ясностью понял, что это и есть моё место. Не героя, не спасителя, не избранного. Просто человека, который оказался в нужное время в нужном месте и сделал то, что должен был сделать. А теперь – теперь я могу просто быть. Быть частью этого мира, этого города, этой новой, удивительной жизни.

Девочка пошевелилась во сне и что-то пробормотала. Я вслушался. Она говорила на том языке, что понимается сердцем, и слова её были просты и прекрасны:

– Ты останешься, правда? Ты не уйдёшь, как все они?

Я погладил её по голове, и волосы её, мягкие, как пух одуванчика, струились сквозь пальцы, оставляя на них едва уловимый аромат ночных цветов.

– Останусь, – ответил я тихо, чтобы не разбудить. – Обещаю.

И в этот миг где-то в глубине моего существа, там, где ещё недавно зияла пустота, что-то щёлкнуло, замкнулось, встало на место. Я почувствовал, как корни, невидимые, но от этого не менее реальные, начинают прорастать из моих ступней в камень площади, в землю под ним, в самое сердце города. Я становился частью этого мира. Не путником, не гостем, не спасителем – его законной, неотъемлемой частью.

Зверёк во сне чихнул, и из его носа вылетела искра. Она взметнулась высоко вверх, закружилась в медленном танце и опустилась прямо на мою ладонь, где и погасла, оставив после себя крошечное, тёплое пятнышко.

Я поднёс ладонь к лицу и всмотрелся. На том месте, куда упала искра, проступил рисунок. Маленький, почти незаметный, но чёткий – идеальный круг, внутри которого горел огонь. Такой же, как тот, что я замкнул на дне фонтана. Такой же, как тот, что горел сейчас в глазах спящей девочки. Такой же, как тот, что стал моей душой.

Я улыбнулся и перевёл взгляд на небо. Там, в толще океана, мимо проплывала огромная серебристая рыба. Она посмотрела на меня своим круглым, немигающим глазом, и мне показалось, или в этом взгляде тоже было узнавание?

Где-то вдалеке зазвонил колокол. Гулкий, низкий звук разнёсся над городом, возвещая начало нового дня. День этот был первым днём моей настоящей жизни. Жизни, в которой я больше не был героем анимешного времени, пришедшим из ниоткуда, чтобы уйти в никуда. Я был просто собой. Тем, кто вспомнил. Тем, кто замкнул круг. Тем, кто остался.

Глава 7