Я ТенЬ

Я помню один вечер, ставший, наверное, моментом истины, который я тогда, по своей всегдашней привычке, не осознал, не прочувствовал до конца, а лишь заархивировал в папку «неприятное». Мы сидели на кухне съемной квартиры. Она, эффектная брюнетка с резкими, точеными чертами лица и вечно недовольным, капризным изгибом ярко накрашенных губ, курила в приоткрытое окно и говорила. Говорила долго, эмоционально, взахлеб, о своей работе, о несправедливости мира, о том, как ее не ценят, как не видят ее потенциал, как ей тесно в этих рамках. Я слушал, как слушал всегда — всем существом, подавшись вперед, кивая, поддакивая, вставляя сочувственные междометия. Я был идеальным слушателем. Я был им всегда. В какой-то момент она резко развернулась, так резко, что пепел с сигареты упал на подоконник, и посмотрела на меня в упор. В ее взгляде читалась неожиданная, почти беспричинная злость, смешанная с брезгливостью, с какой-то усталой гадливостью. «Знаешь, в чем твоя проблема? — спросила она риторически, не ожидая ответа. — Ты — пустое место. Ты удобный. Как старые, растоптанные тапки. Не жмут, не натирают, но и радости никакой. Их не замечаешь. В тебе нет жизни, нет стержня, нет ничего, обо что можно было бы пораниться или, наоборот, согреться. Ты даже сейчас смотришь на меня и думаешь не о том, что я говорю, а о том, как правильно отреагировать, чтобы я успокоилась, чтобы мой гнев сошел на нет. Ты — функция. Ты не существуешь». Она потушила сигарету о край пепельницы, резко, с хрустом, и вышла из кухни, оставив меня одного в облаке горького, сизого дыма, который медленно уплывал в форточку. Я сидел неподвижно и смотрел в одну точку — в трещину на кафельной плитке над плитой. Удобный. Пустое место. Не существуешь. Самое страшное в ее словах было не то, что они были жестоки. Самое страшное было то, что она была права. Абсолютно, математически, беспощадно права. Я — функция. Я — отражение чужих ожиданий, кривое зеркало, подстраивающееся под каждого. Во мне нет своего центра, своей сердцевины, своего тектонического ядра, которое болит, радуется, злится и хочет просто потому, что это его природа, его право.

Эта мысль не обожгла меня, не ударила молнией. Она легла внутрь ледяным, тяжелым, гладким камнем, который будет лежать там и медленно остужать все вокруг. Я встал — ноги были ватными, чужими — и подошел к зеркалу в прихожей. Старое, мутноватое зеркало в деревянной раме, доставшееся вместе с квартирой. Из зеркала на меня смотрел самый обычный человек. Не урод, не красавец — среднее арифметическое, размытый типаж без запоминающихся черт. Темные волосы, нуждающиеся в стрижке, обычный лоб, обычный нос, губы, которые не умеют ни кричать, ни целовать жадно. Взгляд, который словно прячется внутрь, ускользает, даже когда смотрит в собственное отражение. Я попытался улыбнуться. Мышцы послушно, механически растянули губы, обнажив зубы. Я попытался нахмуриться. Брови сошлись на переносице, образовав вертикальную складку. Я попытался заглянуть самому себе в глаза — в эти темные зрачки, в эту бездонную черноту. И не смог. Взгляд ускользал, как вода сквозь пальцы, как ртуть, распадающаяся на шарики, он не фокусировался, не встречался сам с собой. Я поднял руку и медленно, как в густом сне, приложил распластанную ладонь к холодному стеклу, пытаясь нащупать, удостовериться в наличии кого-то там, внутри зазеркалья. «Я есть, — прошептал я одними губами, чувствуя, как воздух едва колышется у рта. — Я ведь есть». Но звук упал в пустоту квартиры, поглотился тишиной и не родил эха. Ладонь чувствовала лишь холод стекла, его твердую, непроницаемую, равнодушную гладкость. Я стоял и смотрел на человека напротив, и меня накрывало жуткое, леденящее душу, спирающее дыхание узнавание. Узнавание того, что я подозревал давно, но боялся сформулировать. Я есть. У меня есть паспорт с фотографией, где я тоже с краю кадра, есть прописка, место работы, имя, отчество, фамилия. Я потребляю кислород, перерабатываю пищу, занимаю определенные координаты в пространстве-времени. Но меня — как сущности, как монады, как уникального сгустка бытия — как будто не существует. Я — лишь функция, алгоритм, набор реакций на стимулы. Механизм, тонко и хитроумно настроенный на то, чтобы быть удобным, не доставлять хлопот, не создавать шума. Я — это не «я», не субъект, не автор. Я — это то, что удобно другим. Моя жизнь — это текст, написанный под диктовку чужих ожиданий, и в этом тексте нет ни одного моего собственного слова.

Я не помню, сколько времени я так простоял. Минуту? Час? Вечность, застывшую в янтаре этого открытия? Время потеряло свою структуру, свою железную поступь, оно стало тягучим и бессмысленным, как кисель. За окном стемнело, последние отблески заката погасли, уступив место фиолетовой черноте. В комнате сгустились тени, они выползли из углов, поглощая контуры предметов, делая мир плоским, черно-белым, нереальным, похожим на плохую театральную декорацию. Я отошел от зеркала, ноги подкосились, и я медленно сполз по стене на пол, сел, прислонившись спиной к холодной, шершавой поверхности. Где-то в глубине, под толщей лет подавления, под спрессованными пластами молчания, соглашательства и самоумаления, шевельнулось странное чувство. Не боль, не обида — пока нет. Для боли нужна личность, которая может болеть. Скорее, изумление — холодное, отстраненное, почти научное изумление, как у человека, который прожил всю жизнь в доме и внезапно, случайно обрушив стену, обнаружил, что в нем нет ни одной несущей балки. Только хрупкие, фанерные перегородки из ожиданий, чужих желаний, социальных норм и страха помешать. Красивый, но пустотелый фасад, за которым — ничего, черная пустота, вакуум.

Я попытался вспомнить, когда я в последний раз чего-то хотел по-настоящему. Истово, до дрожи в коленях, до невозможности дышать, до сладкой рези в животе. Не того, что «правильно» хотеть, не того, что от меня ожидали родители, учителя, друзья, девушки, начальники. А своего — дикого, абсурдного, нелогичного, личного, интимного желания, которое идет не из головы, а из живота, из самой сути, из того самого несуществующего ядра. Я перебирал в памяти годы, как старые, пожелтевшие фотографии, как карточки в библиотечном каталоге. Институт? Нет, там я хотел получить диплом, потому что так надо, потому что без диплома нельзя. Школа? Тем более. Детство? Я напряг память, копаясь в самых дальних, самых ранних, стершихся почти до дыр архивах. В детстве я хотел набор оловянных солдатиков, раскрашенных вручную, с крошечными ружьями и саблями. Но вместо этого попросил у родителей новую азбуку, красивую, с глянцевыми страницами и яркими картинками, потому что знал, предугадывал, чувствовал спинным мозгом, что азбука обрадует маму, что мама скажет «Какой ты у нас серьезный, не то что другие дети». А солдатики — это баловство, блажь, пустая трата денег. Я тогда еще улыбался и говорил, глядя в ее теплые, усталые глаза: «Я пошутил, мам, мне конечно азбука нужнее, я же читать учусь». Я врал так виртуозно, так самоотверженно, так вдохновенно, что сам в это верил. Я уговорил себя, переписал историю своего желания набело, без помарок. И таких солдатиков, таких несостоявшихся желаний, таких задушенных в колыбели хотений у меня были сотни. Тысячи. Я перестал хотеть, чтобы никому не мешать, чтобы быть легким, удобным, портативным. Я перестал звучать, выключил свой внутренний камертон. Я выключил в себе жизнь, оставив лишь ее безупречную имитацию, симуляцию существования, ходячий манекен с функцией эмпатии.

И вот теперь я сижу на полу пустой квартиры, идеальный сосед — меня никогда не слышно, идеальный друг — я всегда готов выслушать, идеальный сотрудник — я незаменим и невидим, идеальный никто. Человек, который исчез еще до того, как появился, который так и не родился в полном смысле этого слова. Второй ряд окончательно поглотил меня, стал единственным местом, где я мог находиться, единственной возможной позицией в пространстве. Я стал настолько прозрачным, что перестал видеть даже самого себя. Я поднес руку к лицу и посмотрел сквозь нее — так смотрят сквозь грязное стекло. Мне показалось, что я вижу сквозь ладонь очертания двери, размытый свет в коридоре. И самое страшное, самое безысходное, самое тошнотворное в этой ситуации было то, что мир этого даже не заметил. Потому что мир всегда смотрит только в центр. А я всегда был с краю. И буду с краю. Потому что второй ряд — это не место в пространстве, это способ существования, диагноз, клеймо, которое не смыть. Я это понял. И от этого понимания не стало легче, оно не принесло катарсиса. Оно лишь расставило все по своим местам, подсветило беспощадным, операционным светом всю конструкцию моей пустой, прозрачной, никому не видимой жизни.