Игра с судьбой

— Ты слышишь их? — это было первое, что спросил Орлан, и голос его был напряжён, как струна, готовящаяся лопнуть, в нём слышались странные, противоречивые эмоции — надежда, недоверие, жадность, благоговение. — Слышишь их шёпот?

Кайан не мог вымолвить ни слова, горло будто забило песком, а язык, казалось, прилип к нёбу, став неподъёмным и чужим. Но он кивнул, кивнул с огромным трудом, превозмогая боль, превозмогая слабость, превозмогая саму смерть, которая всё ещё держала его в своих костлявых объятиях. Он не слышал голосов, не слышал шёпота, не слышал никаких звуков, кроме звона в ушах и шума дождя. Он слышал нечто большее, нечто, что невозможно было описать словами, нечто, что находилось за пределами обычного человеческого восприятия. Он слышал, как скрипят оси телег, на которых увезли выживших, слышал, как бьётся сердце Лианы где-то за горизонтом, слышал, как тяжёлая капля, висящая на сосновой игле, вот-вот сорвётся вниз, в мокрую траву, в мутную лужу, в небытие.

— Ты «проходчик», — сказал тогда Орлан со странной интонацией, в которой смешались благоговение и страх, надежда и отчаяние, и Кайан, даже будучи на грани жизни и смерти, почувствовал, как эти слова отпечатались в его сознании, как клеймо. — Ты умер, но вернулся. Ты прошёл через врата и оставил там часть себя. А дверь оставил приоткрытой. Ты — щель, через которую дует ветер грядущего.

Орлан спас его не из милосердия, не из сострадания, не из простого человеческого побуждения помочь умирающему. Он понял, что перед ним редчайшее явление, уникальная возможность, которой он ждал многие годы, — человек, чья душа, побывав на грани между жизнью и смертью, потеряла защитную оболочку, потеряла ту самую невидимую броню, которая защищает обычных людей от хаотичного потока вероятностей, от бесконечного шёпота грядущего, от безумия, скрытого за тонкой плёнкой реальности. Точно такую же оболочку потерял и сам Орлан в результате одного давнего, тайного ритуала, проведённого им при королевском дворе много лет назад, ритуала, который стоил ему всего — положения, богатства, семьи, рассудка. Только Орлан обрёл свою щель через сложные, опасные магические обряды, через годы изучения запретных текстов и приёма сомнительных эликсиров, а Кайан — через грубую, примитивную травму, через ужас и боль, через саму смерть, пришедшую к нему в образе наёмника с обожжённым лицом. Это делало его не просто восприимчивым к «ветру грядущего», это делало его его проводником, его воплощением, его голосом в мире смертных.

Восемь лет понадобилось Орлану, чтобы приручить этот дикий, рваный дар, который грозил разорвать Кайана на части, развеять его сознание по бесконечным вероятностным линиям, превратить его в безумного оракула, бормочущего бессвязные пророчества в придорожной грязи. Восемь лет изнурительных тренировок, медитаций, постов, физических упражнений, доводивших его до полного истощения, ментальных практик, стиравших грань между сном и явью. Восемь лет понадобилось, чтобы научить Кайана не сходить с ума от бесконечного потока вероятностей, который обрушивался на него с той самой ночи, когда он умер и вернулся. Восемь лет, чтобы превратить его тело в совершенный инструмент, способный уклоняться от ударов судьбы, а разум — в идеально отполированное зеркало, отражающее невидимое, улавливающее то, что находится за пределами обычного восприятия.

Теперь, стоя в ночном лесу рядом с мастером, вдыхая холодный, влажный воздух, наполненный запахами прелых листьев и мокрой земли, Кайан чувствовал не благодарность, не признательность, не тепло, а странную, удушающую связь, которая, как стальная цепь, выкованная из общих тайн и окровавленных обрывков прошлого, соединяла их неразрывно, но в то же время разделяла, как разделяет пропасть двух путников, стоящих на разных краях.

— Ты думаешь о ней, — прервал его размышления Орлан, и это был не вопрос, не предположение, а констатация факта, произнесённая с той самой холодной уверенностью, которая всегда так раздражала Кайана, но которую он за годы обучения научился принимать.

— Я думаю о том, что с ней сделали, — ответил Кайан, и его голос был таким же холодным, как ночной воздух, но в его глубине, в его самых тёмных и потаённых глубинах, кипел вулкан ярости, готовый в любой момент вырваться наружу.

— Ты думаешь о том, что сделает твоё сердце, когда ты её увидишь. Если увидишь, — Орлан оттолкнулся от дерева и медленно, шаркающей походкой человека, проведшего слишком много времени в неподвижности, пошёл обратно к пещере. Кайан последовал за ним, и его босые ноги, привыкшие к холодной земле, ступали по мокрой траве, оставляя на ней едва заметные следы, которые через несколько минут смоет новый порыв дождя. — Месть, Кайан, — это петля. Ты тянешь за один конец, но она затягивается на твоей же шее, и чем сильнее ты тянешь, тем крепче она сжимается, пока не лишит тебя возможности дышать. Твой дар — это не меч, не оружие, не инструмент для убийства. Это весы, и я не учил тебя, как ими взвешивать жизни, как определять, чья жизнь тяжелее, а чья легче. Я учил тебя, как взвешивать мгновения, как определять, какой путь ведёт к свету, а какой — во тьму.

— Тогда зачем всё это? — Кайан почти кричал, хотя его лицо оставалось каменным, а голос звучал ровно и холодно, но внутри него бушевала буря, та самая буря, которую он так долго пытался подавить, загнать вглубь, заморозить. — Зачем превращать меня в... в это? В оракула? В прорицателя? В человека, который видит будущее, но не может изменить его?

Орлан резко остановился, и его фигура, освещённая бледным светом луны, пробившейся сквозь тучи, казалась не просто человеческой, а какой-то потусторонней, словно он был не живым человеком, а призраком, застрявшим между мирами. Он обернулся, и его бледные, выцветшие глаза, казалось, увидели Кайана насквозь, увидели не только его тело, но и его душу, его мысли, его воспоминания, увидели ту тлеющую, никогда не угасающую ярость, которая горела в его сердце все эти восемь лет.

— Я никогда не говорил тебе, зачем. Но сегодня я отвечу, — его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая сила, такая уверенность, что Кайан невольно затаил дыхание. — Я учил тебя, потому что однажды, Кайан, ты примешь решение, которое я никогда не смог бы принять. Ты стоишь на распутье, где мои нити уже оборваны, где мой путь уже пройден, где моя судьба уже свершилась. Твои — ещё нет. Твой дар — это не благословение богов, не знак избранности, не печать высшего предназначения. Это проклятие, тяжёлое, как могильная плита, и такое же холодное. Потому что ты увидишь смерть не как слепой, не как невежда, а как свидетель. Ты будешь чувствовать, как обрываются нити других людей, как гаснут их жизни, как их души уходят в небытие. И ты будешь знать, что мог бы... мог бы ... изменить их путь, повернуть их нить в другую сторону, спасти их от гибели. Но ты также будешь знать, что каждое такое вмешательство имеет свою цену, и цена эта может быть страшнее, чем сама смерть, которую ты пытаешься предотвратить.

Он подошёл ближе, и его лицо, изрезанное морщинами, словно русло пересохшей реки, оказалось в нескольких дюймах от лица Кайана, и в этот момент Кайан почувствовал, как его собственное сердце замерло, а воздух вокруг стал густым и тяжёлым, как перед грозой.

— Я учил тебя, чтобы ты не сошёл с ума в этом знании, чтобы ты не сжег себя, как сжёг я, — продолжал Орлан, и в его голосе впервые прозвучала нотка той самой боли, которую он так тщательно скрывал все эти годы. — Я учил тебя, чтобы ты не повторил моих ошибок. И, возможно, если эта вселенная не окончательно прогнила, если в ней ещё осталась хоть капля справедливости, ты сможешь сделать то, что не смог я: переписать одну, малую, жалкую нить. Нить той, которую ты всё ещё держишь в своей памяти, той, чьё имя ты шепчешь во сне, той, чей образ поддерживает тебя все эти годы.

Кайан смотрел в бледные глаза наставника и видел в них отражение собственной боли, видел ту самую бездну, которая разверзлась перед ним восемь лет назад и которая так и не закрылась, лишь затянулась тонкой коркой льда, готовой треснуть в любой момент. Орлан, бывший придворный провидец, сбежавший от мира, сбежавший от славы, от богатства, от власти. Сбежал ли он от этого мира, или от тех ужасов, что видел в своих видениях? Сбежал ли он, чтобы спастись, или чтобы наказать себя за то, что не смог предотвратить? Кайан не знал, и, возможно, никогда не узнает, потому что мастер никогда не говорил о своём прошлом, а Кайан не осмеливался спрашивать, опасаясь, что ответы окажутся слишком страшными даже для него.

— Ты больше не сосуд, Кайан, — продолжил Орлан тише, и голос его был полон ледяной усталости, той самой усталости, которая приходит после долгой, бессмысленной борьбы. — Ты — клинок. Я выковал тебя, снова и снова, в горне этого проклятого дара, бил по тебе молотом, сгибал, ломал, снова закалял в ледяной воде. И теперь этот клинок готов. Ты готов, Кайан. Теперь иди. Убей их всех. Верни её, если она жива, верни её домой, или, если это уже невозможно, отомсти за неё, отомсти так, чтобы твоя месть стала легендой, чтобы о ней слагали песни, чтобы твоё имя стало проклятием для тех, кто торгует человеческими жизнями. — Орлан развернулся и пошёл к темнеющему входу в пещеру, но на пороге остановился, и его слова, произнесённые через плечо, прозвучали не как предостережение, а как приговор, тяжёлый, как могильная плита, и холодный, как дыхание смерти:

— Но помни, Кайан: переписывая судьбу, ты платишь кровью. Не всегда своей. И часто цена бывает страшнее, чем сама беда, которой ты пытаешься избежать. Никогда не забывай об этом.

Он скрылся в темноте пещеры, оставив Кайана одного под бескрайним, равнодушным небом, которое медленно затягивалось новыми тучами, предвещающими скорый дождь. Внутри у Кайана всё дрожало, не от холода, не от усталости, не от страха, а от того самого «ветра грядущего», который теперь дул не в спину, не в лицо, а сквозь него, наполняя каждую клеточку его тела тем самым ощущением, которое он с таким трудом научился распознавать за годы тренировок. Его нить была натянута до предела, натянута так сильно, что, казалось, ещё мгновение — и она лопнет, лопнет с оглушительным звоном, который услышат все, кто способен слышать подобное. И где-то там, за тысячи лиг, на другом её конце, вибрировала нить Лианы, вибрировала слабо, едва заметно, но всё же вибрировала, что могло означать только одно — она ещё жива, и её жизнь, как и его, вплетена в эту бесконечную, запутанную паутину судьбы.

Не гадая, не сомневаясь, не раздумывая ни секунды, он вдруг ясно увидел перед собой дорогу, но не одну, не ту, по которой он сюда пришёл, а сотни, тысячи развилок, расходящихся в разные стороны, как ветви гигантского дерева, уходящего корнями в самую преисподнюю, а ветвями — в небеса. Он видел огни городов, таких огромных, что их зарево было видно за много лиг, и черноту пустошей, где не ступала нога человека, слышал звон оружия и шёпот предательства, чувствовал вкус крови и пепла, ощущал жар битвы и холод смерти. Впервые за восемь лет он не пытался отогнать видение, не пытался спрятаться от него, не пытался закрыть свой разум от потока вероятностей. Он смотрел в него, как в глаза палача, как в глаза судьбы, как в глаза самой смерти, и искал в них свой собственный путь, ту самую единственную нить, которая вела к его цели.

Он найдёт человека с обожжённым лицом, найдёт его, сколько бы времени это ни заняло, сколько бы преград ни встало на его пути. И когда найдёт, его дар станет не проклятием, а благословением, благословением для мести, благословением для правосудия, благословением для возмездия. А плата... Плата потом, плата после того, как свершится то, что должно свершиться, плата, о которой он подумает тогда, когда на его руках будет кровь его врагов, а в его сердце — покой, которого он не знал со дня своей первой смерти.

Кайан шагнул вперёд, в лес, в ночь, в своё кровавое и неизбежное будущее, и каждый его шаг отдавался в его сознании эхом того самого «Танца с Роком», которому он посвятил последние восемь лет своей жизни.