Иллюзия времени

Этот принцип, этот безжалостный, но отрезвляющий способ мышления можно приложить ко всему, что для нас действительно важно, ко всему, что составляет сердцевину нашей жизни. Представьте свой любимый ритуал. Например, вы с лучшим другом детства раз в месяц ходите в бар, или играете в футбол, или собираетесь на кухне, чтобы выпить чаю и поговорить за жизнь. Сколько вам осталось этих встреч? Друг не вечен, и вы не вечны. Обстоятельства могут развести вас по разным городам, странам, континентам. Интересы могут измениться. Здоровье может подвести. Если вы будете видеться раз в год на встрече выпускников, то при оптимистичном раскладе вы посидите с этим человеком за одним столом еще тридцать пять раз. Всего тридцать пять раз за всю оставшуюся жизнь! Не пятьсот, не тысяча, а тридцать пять. Поднимите глаза от этого текста. Отложите телефон. Посмотрите в окно или на стену перед собой и попробуйте осознать эту малость, эту чудовищную конечность. А теперь умножьте этот принцип на всё, что вас окружает. Сколько книг вы еще прочтете за свою жизнь? Если вы читаете одну книгу в месяц — а это, поверьте, немало по нынешним временам клипового мышления, — то это четыреста восемьдесят книг до конца жизни. Всего четыреста восемьдесят. В хорошем книжном магазине, глядя на бесконечные полки, уходящие вдаль, вы вдруг с ужасающей ясностью понимаете, что не прочтете и тысячной доли того, что там стоит. Вы обречены выбирать. Каждая выбранная книга — это десятки отвергнутых. Каждая — это маленькое надгробие на кладбище непрочитанных историй. Сколько раз вы еще искупаетесь в море? Не просто увидите его из окна отеля или с набережной, а именно войдете в воду, почувствуете кожей соль, нырнете с головой. Если вы ездите в отпуск на море раз в год на недельку, вы зайдете в воду еще тридцать-сорок раз. Тридцать-сорок раз за всю оставшуюся жизнь вы испытаете это ни с чем не сравнимое чувство невесомости, слияния с природой. И это при условии идеального здоровья, хорошей погоды, отсутствия медуз и штормов.

И вот тут, на этом самом месте, мы подходим к самому отвратительному, к самому постыдному нашему свойству, которое эта безжалостная арифметика обнажает, выворачивает наизнанку, выставляет на всеобщее обозрение. Мы тратим этот неприкосновенный, драгоценный, исчисляемый жалкими единицами запас на вещи, которые не просто не приносят нам радости, а вызывают активное отвращение, скуку, апатию и внутреннее опустошение. Мы сидим на нелюбимой работе и тратим время не для того, чтобы заработать на достойную жизнь (это как раз понятно и простительно), а для того, чтобы искусственно растягивать рабочий день, имитировать бурную деятельность и просто «убивать время», пока часы не покажут заветные восемнадцать ноль-ноль. Мы убиваем время на работе, чтобы прийти домой и убивать время перед телевизором или в смартфоне. Мы заполняем каждую паузу, каждую микроскопическую щелку в расписании скроллингом ленты не потому, что нам действительно интересно, что там, не потому, что мы жаждем информации. Мы делаем это потому, что нам невыносимо, мучительно, панически страшно остаться наедине с тишиной и с той самой мыслью, которую я сейчас вам навязываю — с мыслью о том, что счет идет на секунды. Мы, словно маленькие испуганные дети, зажмуриваемся, закрываем лицо руками и делаем вид, что если мы не смотрим на время, если мы его игнорируем, то и время перестает идти, останавливается, замирает, дает нам передышку. Но это инфантильная защита, которая работала, когда нам было пять лет и мы прятались от чудовища под одеялом, полагая, что если нас не видно, то мы в безопасности. Время — единственный кредитор, которому абсолютно плевать на ваши мольбы об отсрочке, на ваши уверения в том, что вы «обязательно всё вернете на следующей неделе». Оно неумолимо. Оно не подкупаемо. Оно не знает жалости.

Почему же мы так легко, так бездарно, так преступно расстаемся с тем, что на самом деле является единственной твердой, конвертируемой валютой бытия? Ответ одновременно прост донельзя и чудовищно сложен в своей психологической глубине: потому что нам всем, каждому из нас, втайне, глубоко внутри кажется, что жизнь — это черновик. Что это не генеральная репетиция, а просто прогон, читка сценария. Что сейчас мы как-нибудь перекантуемся, потерпим, стиснем зубы, отбудем номер, убьем времечко — и это не страшно, потому что потом, когда-нибудь в светлом будущем, начнется настоящая, подлинная, красивая жизнь. Вот выплачу ипотеку — тогда и заживу по-настоящему. Вот выйду на пенсию — тогда и начну путешествовать, видеть мир, читать книги, сажать розы. Вот похудею на пятнадцать килограммов — тогда и начну знакомиться, влюбляться, носить красивую одежду. Вот закончится этот аврал на работе, сдам проект, получу повышение — тогда и начну уделять время детям, играть с ними, читать им сказки на ночь. Вот купим квартиру побольше — тогда и позовем друзей, устроим вечеринку. Вот накоплю на машину — тогда и поеду к родителям. Этот синдром отложенной жизни, этот психологический вирус, эта ментальная чума — страшнейший враг нашего вида, пострашнее всех болезней вместе взятых. Мы живем в постоянном, изматывающем ожидании некоего мифического «плато», на которое мы, по нашему разумению, должны выйти, тяжело дыша, отдуваясь, вытирая трудовой пот со лба, и, осмотревшись вокруг, с облегчением сказать: «Ну всё, финита ля комедия, дела сделаны, обязательства выполнены, теперь-то уж точно можно и пожить». Но в том-то и трагедия, что никакого плато нет. Рельеф жизни не имеет ровных участков. Он всегда под наклоном, он всегда ведет либо вверх, либо вниз. Пока вы ждали это плато, ваши дети выросли и перестали нуждаться в вашем внимании — более того, они выросли и начали совершать те же ошибки, что и вы, потому что вы не успели передать им свою мудрость. Пока вы откладывали на потом свои мечты, здоровье незаметно, исподволь подкосилось настолько, что путешествия стали невозможны, а прогулка до соседнего парка превратилась в испытание. Пока вы грезили о будущем, настоящее, то самое драгоценное, невосполнимое настоящее, превратилось в выжженную пустыню, в кладбище неиспользованных возможностей, в архив несбывшихся намерений.

Вглядитесь еще раз в эту цифру — семь. Семь с половиной лет чистого, активного, наполненного времени на всё. Это не значит, что остальное время — это сплошная пытка или серое прозябание, нет. Сон может быть сладким и дарящим силы. Работа может быть любимой и приносящей удовлетворение. Даже мытье посуды может превратиться в медитацию, если подойти к этому осознанно. Но наша математическая экзекуция нужна была нам для шоковой терапии, для того, чтобы выбить из-под нас табуретку самоуспокоения, на которой мы так уютно устроились. Мы держимся за концепцию календарного возраста, как утопающий за соломинку, потому что она льстит нашему самолюбию и успокаивает нашу тревожность. «Мне еще только тридцать пять, я молод, у меня всё впереди», — говорим мы себе, глядя в зеркало на первые седые волосы и мешки под глазами от хронического недосыпа. Но ты не молод в контексте времени. Ты — почти банкрот. У тебя осталось, может быть, пятьсот воскресений. Всего пятьсот раз ты проснешься без будильника, в тишине, с возможностью провести день так, как хочется тебе. Ты уже потратил, бездумно и бездарно, больше половины своих выходных. Ты уже проспал, проскроллил, проработал большую часть своей жизни. Осознание этой конечности не должно и не имеет права вгонять вас в депрессию или в парализующий ужас. Его задача принципиально иная — оно должно врубить режим абсолютной, кристальной трезвости. Когда вы по-настоящему, нутром, а не умом поймете, что каждая минута — это драгоценная капля из сосуда, который никогда больше не наполнится, вы немедленно, инстинктивно перестанете выливать этот сосуд в раскаленный песок пустыни.

Главное оружие против иллюзии бесконечности, против самообмана, который уничтожил больше потенциала, чем все войны и катастрофы, — это систематический пересчет абстракций в конкретные переживания. Перестаньте мерить жизнь годами, словно это безразмерный отрез ткани, который можно бесконечно перекраивать, ушивать, распускать и перешивать заново. Переведите жизнь в часы событий, во встречи, в закаты, в объятия. Когда вы в следующий раз захотите убить вечер за тупым, пустым, проходным сериалом, который не доставляет вам ни малейшего удовольствия, а просто помогает заполнить пустоту и избежать встречи с самим собой, спросите себя, глядя в глаза своему отражению: «Готов ли я обменять одну из оставшихся тридцати встреч с другом на этот вечер перед телевизором? Готов ли я обменять один из драгоценных закатов, которые мне осталось увидеть, на просмотр чужой переписки в интернете? Готов ли я обменять одну из оставшихся прогулок с отцом на это бесцельное валяние на диване?» Вопрос, заданный таким образом, с такой беспощадной конкретикой, мгновенно проясняет сознание, как порыв ледяного ветра выдувает из комнаты застоявшийся, спертый воздух. Он выжигает туман прокрастинации. Потому что, когда мы понимаем, что ставка в этой игре — наша единственная, неповторимая, уходящая сквозь пальцы жизнь, а не какая-то репетиция, не черновик, не превью, мы начинаем относиться к своему времени с той же яростью, с той же трепетной бережливостью, с какой скряга относится к своему золоту, с какой миллиардер, попав в кризис, относится к своему тающему капиталу.

Мы привыкли думать, что смерть — это конец жизни, событие, которое произойдет когда-то в туманном будущем. Мы о ней не думаем, мы отгоняем мысли о ней, мы считаем ее чем-то почти неприличным для обсуждения. Но с точки зрения нашего капитала времени, смерть — это просто финальная черта, последний рубеж, до которого нам надо успеть прожить отведенный нам остаток. И этот остаток тратится прямо сейчас. Вы тратите его, читая этот текст. Я трачу свой, пока пишу его. Но трата трате рознь. Есть трата-инвестиция, когда время обменивается на опыт, на глубину понимания, на связь с реальностью и с другими людьми, на создание чего-то, что останется после нас. А есть трата-слив, когда время просто утекает в гравитационную воронку смартфона, как вода в унитаз, не оставляя после себя ничего, кроме легкого чувства тошноты и усталости.

Остановитесь на секунду. Прямо сейчас, не откладывая на вечер, не говоря себе «я подумаю об этом завтра», откройте заметки в телефоне или возьмите листок бумаги и ручку. Посчитайте, сколько лет осталось вам до предполагаемого финала, согласно средней продолжительности жизни в вашей стране. Вычтите сон — всю ту колоссальную треть, которую вы проводите в небытии. Вычтите работу и всё, что с ней связано: дорогу, сборы, разговоры с коллегами, которых вы не выносите. Вычтите то время, которое вы проводите в очередях, за рулем в пробках, в ванной, у плиты, с пылесосом в руках. Не обманывайте себя насчет экранного времени, загляните в беспристрастную статистику вашего гаджета и вбейте эту цифру в ваши расчеты. Посмотрите в глаза получившейся цифре. Она может составлять десять лет, пять лет, три года, может быть, даже меньше. Это ваше всё. Это ваш остаток. Не отводите взгляд, не начинайте нервно проверять сообщения, не пытайтесь утешить себя мыслью, что медицина вот-вот шагнет вперед и все мы будем жить до ста двадцати, а то и до ста пятидесяти. На данном этапе истории это лишь гипотеза, а ваша жизнь утекает прямо сейчас, в эту самую секунду, пока вы читаете это предложение. Просто побудьте с этой цифрой. Дайте ей повисеть в воздухе. Дайте ей ужаснуть вас, разозлить вас, может быть, даже довести до слез. Если она вызывает у вас тошноту, страх, панику или острое чувство сожаления — это хороший знак. Это здоровый знак. Это значит, что вы наконец-то, возможно, впервые за долгие годы, смотрите на реальность без розовых очков, без фильтров, без самообмана. Поздравляю, вы проснулись. Добро пожаловать в реальный мир.

В тот самый момент, когда иллюзия «кучи времени» рассеивается, как утренний туман под лучами жесткого полуденного солнца, когда математика против фантазий одерживает безоговорочную, сокрушительную победу нокаутом в первом раунде, человек впервые за долгие, потерянные годы обретает настоящую, твердую точку опоры. Парадоксальным, почти мистическим образом, только приняв факт своего тотального, абсолютного банкротства во времени, мы становимся по-настоящему богатыми. Мы перестаем быть транжирами. Мы перестаем разбрасываться обрывками дней, потому что наконец-то осознаем, что у нас нет запасного рулона, нет второго дубля, нет возможности пересдать этот экзамен. Жизнь, умещенная в сухие, безжалостные строчки арифметики остатка, внезапно обретает невероятную, сияющую, почти непереносимую ценность. И с этой новой системой координат, с этим новым, обостренным зрением мы будем двигаться дальше, чтобы понять, почему, даже зная всё это головой, мы всё равно продолжаем саботировать собственное будущее, и как вырваться из этой экзистенциальной, онтологической ловушки. Но это уже тема следующей главы, потому что первый, самый важный и самый трудный шаг сделан — с наших глаз с силой, с мясом сорвали пелену календарного самообмана. Теперь мы знаем цену одного часа. Мы знаем цену одной встречи. Теперь мы знаем цену одного объятия. Потому что мы увидели, как до жути, до холода в кончиках пальцев мало самих часов, самих встреч, самих объятий нам осталось. И это знание, как бы больно и страшно оно ни было, — единственное, что может по-настоящему вернуть нас к жизни, вырвать из лап цифровой комы и бросить в объятия реальности, которая ждет нас, здесь и сейчас.