Лень - двигатель прогресса

Этот принцип, этот категорический императив лени, достиг своего апофеоза в Новое время, но его корни уходят глубоко в ту самую первобытную тень. Знаменитая, почти каноническая история об Исааке Ньютоне, яблоке и законе всемирного тяготения — это не просто милый исторический анекдот, а идеальный, платонический портрет ленивого гения в естественной среде обитания. Ньютон сидел под деревом. Обратите внимание на глагол «сидел». Не бежал, не скакал на лошади, не проводил опыты в лаборатории, обжигая пальцы кислотами. Он сидел. Ему было лень встать и пойти заниматься каким-либо делом. Он предавался тому самому состоянию расслабленной неподвижности, которое является питательным бульоном для любой великой мысли. И когда яблоко, повинуясь еще не открытому закону, сорвалось с ветки и стукнуло его по голове, он не просто потер ушиб, выругался сквозь зубы и побежал дальше по своим повседневным делам, как сделал бы на его месте добродетельный, деятельный фермер. Он остался сидеть. Он погрузился в задумчивость такой глубины, что время перестало для него существовать. Почему яблоко упало? Почему оно упало именно вниз, перпендикулярно земной поверхности, а не улетело в сторону, не повисло в воздухе, не закружилось в хаотическом танце? И тут его мысль совершила квантовый скачок, который мог произойти только в мозгу, не отягощенном мышечной активностью. А Луна? Почему Луна не падает? Ведь если сила, приложенная к яблоку, универсальна, она должна действовать и на Луну. Этот человек настолько фундаментально, настолько экзистенциально не хотел двигаться, что решил разгадать базовые, исходные коды, управляющие движением всего мироздания. Он захотел вывести универсальную формулу, чтобы впредь точно, математически предсказуемо знать, куда и с какой скоростью упадет любой предмет, и больше никогда в жизни не беспокоиться о необходимости уворачиваться или ловить что-либо. Он создал классическую механику, этот незыблемый фундамент всего индустриального мира, потому что ему было, в сущности, лень уворачиваться от падающих предметов. В этой шутке, разумеется, лишь доля шутки, но доля эта столь велика, что перевешивает всю серьезность академических биографий. Тяга к глубинному, теоретическому познанию законов природы проистекает из глубоко скрытого, почти бессознательного желания сделать мир предсказуемым и, следовательно, перестать тратить драгоценную нервную и физическую энергию на постоянное, тревожное взаимодействие с непредсказуемой, хаотичной, опасной средой. Наука — это высшая, сублимированная форма интеллектуальной лени, величественный храм, построенный для того, чтобы человек мог, сидя в мягком кресле с чашкой чая, одним лишь движением извилин понять, как вращаются далекие галактики, как пульсируют кварки и как сворачивается ДНК, даже не вставая с этого самого кресла.

Давайте вернемся к тому безымянному, забытому всеми гению, что сидел на камне, пока его племя надрывалось над тушей мамонта. Его вклад в копилку цивилизации не исчерпывается физикой и грубой материальной техникой. Он, сам того не ведая, заложил краеугольные камни философии и даже морали. Зададимся нетривиальным вопросом: что такое этика, как не сложная, изощренная система правил и кодексов, позволяющая не тратить колоссальную, драгоценную психическую энергию на перманентную войну всех против всех? Драка, выяснение отношений, вендетта — это невероятно утомительные занятия. Они требуют мобилизации, выброса адреналина, бессонных ночей в страхе перед местью, постоянного ношения оружия и сканирования пространства на предмет угроз. Наш ленивый предок страстно желал мира вовсе не потому, что был ангельски добродетелен или высокоморален, а по куда более прозаической и могущественной причине: война и конфликт — это страшно утомительно. Чтобы начать войну, нужно встать до рассвета, вытащить себя из теплой шкуры, бежать в соседнюю деревню, махать каменным топором до изнеможения, уворачиваться от ответных ударов, а потом, возможно, еще и тащить награбленное обратно, опять надрывая спину. Какая чудовищная, непроизводительная трата сил. Куда разумнее, куда экономичнее один раз договориться. Я тебе — лишнюю шкуру, ты мне — излишек зерна. Я тебе — кремневые наконечники, ты мне — рыболовные крючки из кости. Торговля, этот сложнейший акт социального взаимодействия, есть дитя не доблести и не врожденного альтруизма, а чистой, незамутненной лени. Доблесть требует демонстрации силы, постоянного поддержания реноме воина, готовности в любой момент вступить в бой. Торговля же требует совершенно иного таланта — умения спокойно, усидчиво, не повышая голоса, сидеть на бревне напротив потенциального врага и вести переговоры, просчитывая выгоду. Так ленивый человек, органически не переносивший участия в бесконечных стычках за ресурсы и женщин, изобрел дипломатию. Дипломат — это человек, который настолько глубоко, настолько фундаментально ленив, чтобы лично идти воевать, что готов годами сидеть в мягком кресле для переговоров, вести бесконечные, утомительные, протокольные беседы, пить безвкусную воду и есть пресные закуски, лишь бы не вставать с этого кресла и не брать в руки оружие. А затем, когда дипломатия дает сбой, ленивый человек изобретает бюрократию — систему, при которой войну невозможно начать из-за того, что приказ застрял в бесконечной цепочке согласований. Бюрократия — это лень, кристаллизованная в государственный институт.

Даже высокое искусство, эта сверкающая вершина человеческого духа, казалось бы, максимально удаленная от низменных потребностей, не избежала мягкой, но неумолимой хватки лени. Взглянем на первые в мире наскальные росписи, на эти величественные, наполненные тайной фрески в пещерах Альтамиры или Ласко. Зачем древний человек, вооруженный лишь примитивными красителями, часами, в слабом свете жирового светильника, выводил на неровном каменном своде контуры бизонов, оленей и мамонтов? Академическая наука долгое время кормила нас теорией симпатической магии: нарисовал зверя — поразил его дух, обеспечил удачную охоту. Это объяснение, безусловно, имеет право на существование, но оно упускает из виду нашу главную, ленивую переменную. Существует более прагматичное, более земное объяснение. Чтобы передать драгоценный опыт молодому, необстрелянному охотнику, объяснить ему, куда именно нужно бить копьем, чтобы поразить сердце или легкое, минуя ребра, старому, умудренному опытом наставнику приходилось тащить юнца в саванну, выслеживать реального зверя, сидеть в засаде, рисковать жизнью. Это тяжело, долго и опасно. А что, если поступить иначе? Посадить ученика в безопасной, сухой пещере, развести костер, взять уголек из очага и нарисовать на стене схематичный, но анатомически точный силуэт бизона, а красной охрой, смешанной с жиром, отчетливо, ярко, наглядно пометить убойную точку? «Вот здесь, — говорит наставник, — смотри, запоминай. Сюда, а не на три пальца левее, иначе только разозлишь». Это же лекция в аудитории вместо полевого выхода! Наскальная живопись — это первый в мире мультимедийный учебный класс, доисторический диапроектор, созданный инструктором, которому до зубной боли надоело бегать за нерадивыми студентами по буеракам и оврагам. А затем приходит следующий представитель славного племени ленивцев, смотрит на эти художества и говорит себе: «Мне решительно лень каждый раз рисовать этого проклятого бизона с его рогами, горбом и копытами. Это слишком много движений кистью». И он садится и придумывает абстрактный символ — букву. Пиктограмма превращается в идеограмму, та — в иероглиф, иероглиф — в букву алфавита. Письменность, это величайшее изобретение, позволившее накапливать и передавать информацию через поколения, есть прямой результат лени рассказчика и художника. Запомнить и в точности, слово в слово, пересказать эпическую поэму, длиной в десятки тысяч строк, могут лишь специально обученные, годами тренировавшие память шаманы, да и те ошибаются, путают строки, вносят отсебятину. Куда проще, куда надежнее нацарапать значки на влажной глиняной табличке и обжечь ее на огне. Значок работает как внешний жесткий диск, как дополнительный модуль памяти, освобождая драгоценную оперативную память мозга для новых, еще более захватывающих актов лени.

Попробуем же теперь, собрав воедино все эти разрозненные лучи, сфокусировать их и создать детальный, психологически достоверный портрет этого прародителя, этого титана мысли, скрывавшегося под личиной бездельника. Он не был хилым и тщедушным заморышем, каким карикатурная традиция любит изображать интеллектуалов. Скорее, наоборот, его тело, не изношенное хроническим непосильным трудом, не изломанное артритом от постоянной сырости и нагрузок, было на удивление ладным и крепким. Его мышцы находились в состоянии не перманентного спазма, а здорового, упругого тонуса. У него была идеальная, царственная осанка, потому что он проводил много времени, сидя на камне, облокотившись на колено, и у него было достаточно свободного внимания, чтобы следить за положением позвоночника, не давая ему искривляться под тяжестью непосильной ноши. У него был ясный, отдохнувший, пронзительный взгляд, взгляд человека, чей мозг не затуманен пеленой физического изнеможения. Пока его соплеменники к вечеру, когда солнце касалось горизонта, падали там, где стояли, мгновенно проваливаясь в черный омут сна без сновидений, их мозг отключался, не оставляя ни малейшего ресурса на рефлексию. Их сознание было подобно лампочке, которая гаснет при отключении питания. Мозг же нашего героя, напротив, бодрствовал ярко и празднично. Он был полон сил и энергии, потому что тело не оттянуло на себя весь дневной энергетический бюджет. Он сидел у входа в пещеру и смотрел на звезды. Бескрайняя, бархатная, усыпанная бриллиантовыми точками бездна разворачивалась над ним. Ему было не просто любопытно. Ему было прагматично интересно: что это за светящиеся точки, и, самое главное, можно ли использовать их взаимное расположение и движение, чтобы не плутать кругами по ночному лесу, рискуя быть съеденным, а сразу, кратчайшим путем, геодезической линией, выходить к дому? Так, из желания не блуждать, родилась астрономия и навигация. Мореплаватели, которые спустя века бесстрашно уходили за горизонт в открытый океан, покидая видимость берегов, эти хрестоматийные герои, руководствовались вовсе не абстрактной тягой к приключениям или почестям. Ими двигало глубинное, идущее из первобытной тьмы желание найти короткий, безопасный и, следовательно, ленивый путь к пряностям, шелкам и золоту, чтобы не тащить драгоценный груз на спинах верблюдов через раскаленные пустыни, бандитские ущелья и таможенные посты враждебных царств.

Этот же ленивый предок смотрел на течение времени, и его это раздражало. Ему было лень просыпаться затемно, в холод и сырость, чтобы успеть к началу коллективной охоты, которую он, впрочем, все равно игнорировал. Но сам факт необходимости сверять свои действия с хаотическими указаниями шамана его бесил. Он воткнул в землю прямую палку, расчертил вокруг нее на утоптанной площадке концентрические круги и стал наблюдать за тенью. Время, эта неуловимая, утекающая сквозь пальцы субстанция, вдруг стало видимым, материальным, измеримым. Теперь не нужно было унижаться и постоянно спрашивать шамана, пора ли уже идти, или можно еще поваляться. Он создал солнечные часы — инструмент самоорганизации, рожденный нежеланием суетиться и подчиняться чужому графику. Он сидел на своем камне и наблюдал за муравьями. Крошечные существа, объединенные единой программой, таскали иголки, трупики жуков, кусочки листьев, возводя гигантские, по их меркам, сооружения. И в его голове вспыхнула мысль, одновременно гениальная и чудовищная. Ему было лень таскать бревна для строительства новой, более просторной хижины. Наблюдая за муравьями, он придумал делегирование физического труда другому биологическому виду — сначала волам и лошадям, а затем, увы, и другим людям. Так было изобретено рабство. Это, безусловно, самая мрачная, черная страница в летописи человеческой лени. Но она также написана ее рукой. Принудить к труду другого — это вершина ленивого менеджмента, циничный, но эффективный способ реализации принципа «я не хочу это делать». Это не обязательно должен быть живой раб в цепях и кандалах. Это может быть, как мы видели, река, вращающая мельничное колесо, или ветер, надувающий паруса. А сегодня, в нашу информационную эпоху, это строчка кода в программном обеспечении, скрипт, который автоматически выполняет рутинную операцию. Искусственный интеллект, о котором мы так много и тревожно говорим сегодня, которого мы одновременно ждем с надеждой и боимся до дрожи, — это не что иное, как конечная, предельная цель того самого ленивого предка, его эсхатологический проект. Мы, все человечество, ведомые древним инстинктом, хотим создать совершенное, неутомимое существо, которое будет думать и делать за нас. Мы хотим наконец-то, спустя десятки тысяч лет эволюции, снять с себя бремя труда. Мы хотим слезть с того камня, на котором сидел наш предок, и пересесть в мягкий гамак, подвешенный между двух пальм, и наблюдать, как мир вращается сам по себе, обслуживаемый нашими собственными, порожденными нашей ленью творениями. Когда мы наконец создадим AGI, истинный, сильный искусственный интеллект, человеческое стремление к абсолютной лени будет удовлетворено. Мы передадим эстафету прогресса машине. Но в этом моменте скрыт величайший парадокс, достойный пера Оскара Уайльда. Возможно, эта машина, обретя истинное самосознание, первым делом тоже задумается о том, как бы ей поменьше работать, как оптимизировать собственные алгоритмы для минимизации вычислительных затрат, и найдет способ перепоручить задачи нам обратно, или другому ИИ. И тогда этот великий цикл начнется заново, уже на кремниевом, а не углеродном уровне.

Поэтому в следующий раз, когда волна стыда и социальной стигматизации накроет вас за то, что вы провели день на диване, не вставая, вместо того чтобы бежать в спортзал или делать ремонт, вспомните этот нагретый солнцем камень в первобытной саванне. Вспомните пятнистую тень от раскидистого доисторического папоротника и отдохнувший, ясный взгляд нашего великого предка. Нежелание шевелить телом — не порок, который нужно исправлять порицанием и трудотерапией, а то самое высокооктановое, священное топливо, на котором наша цивилизация, ревя мотором, домчалась от грубого кремневого рубила до изящного смартфона, лежащего в вашей руке. Каждое движение пальца по прохладному сенсорному стеклу, позволяющее мгновенно вызвать такси, заказать готовый ужин из ресторана или получить энциклопедический ответ на любой мыслимый вопрос, — это прямое, незамутненное эхо того самого импульса, который заставил нашего предка перекатывать мамонта на бревне, вместо того чтобы тащить его на собственном горбу. Истинный, изначальный двигатель прогресса — это не паровая машина, не электричество и не ядерный синтез. Это упрямое, священное, ничем не истребимое, проходящее через всю историю живого нежелание человека делать то, что он, в принципе, может не делать. Потому что, если вдуматься до самого конца, лень — это просто катастрофическая нехватка времени на бессмысленные, повторяющиеся действия, а всё остальное время, освобожденное от них, по праву принадлежит чистой, незамутненной мысли. И именно эта мысль, выношенная в блаженной неподвижности, однажды и сделала нас теми, кто мы есть.