Любимая Герцогиня

Но был и еще один взгляд. Он жег затылок, заставляя кожу холодеть. Алиса не видела его обладателя, но кожей чувствовала его присутствие. Там, на галерее для музыкантов, в тени, скрытый от большинства глаз, стоял человек, которого при дворе называли серым кардиналом. Советник, кукловод, тот, кто на самом деле дергал за ниточки, пока король упивался славой и женщинами. Его имя редко произносили вслух, а если и произносили, то шепотом, оглядываясь по сторонам. Он был тенью короля, его невидимой рукой, его тайным оружием в бесконечной борьбе за власть.

Этот взгляд не был полон ненависти. В нем было нечто куда более опасное — холодный, оценивающий расчет. Так смотрит хирург на пациента, решая, где сделать первый надрез. Так смотрит охотник на дичь, прикидывая расстояние до цели и направление ветра. Этот взгляд говорил: я вижу тебя, я изучаю тебя, я знаю, чего ты хочешь. И я решу, будешь ли ты жить или умрёшь.

Алиса почувствовала, как её спина на мгновение напряглась, но она не позволила себе обернуться. Врагов нужно видеть в лицо, но страх перед ними нельзя показывать никогда. Она сделала едва заметное движение плечами, стряхивая с себя это неприятное ощущение, и снова обратила свой взгляд на короля, который как раз начал подниматься после поцелуя. Но мысль о сером кардинале осталась где-то на периферии её сознания, как заноза, которую невозможно вытащить.

Она знала, что рано или поздно ей придется столкнуться с этим человеком лицом к лицу. Знала, что он представляет собой гораздо более серьезную угрозу, чем все фаворитки вместе взятые. И знала, что в этой борьбе не будет места для ошибок. Но сейчас, в этот момент триумфа, она не позволяла мыслям о будущем омрачать настоящее. Будущее подождет. А настоящее принадлежало ей.

Король наконец выпрямился. Его щеки слегка раскраснелись, а в глазах плясали опасные огоньки. Он, очевидно, был собой доволен. Бедный, глупый лев, думающий, что это он охотится на лань. Ему не приходило в голову, что лань может оказаться волком в овечьей шкуре, а охота — ловушкой, из которой нет выхода.

— Надеюсь, герцогиня, вы не откажете мне в удовольствии разделить со мной этот вечер? — спросил он достаточно громко, чтобы это услышали ближайшие придворные.

— Я целиком во власти Вашего Величества, — ответила Алиса, но её тон подразумевал совершенно обратное. — Как и все в этом королевстве.

Она снова бросила мимолетный взгляд в сторону трона, где сидела королева. Маргарет, казалось, окаменела. Её лицо было бледнее мела, а глаза, устремленные на мужа и его любовницу, были полны такой лютой, ледяной ненависти, что это могло бы сравниться с самой зимней стужей. Она была унижена публично, при всем дворе, в день триумфа её мужа. Алиса могла почти слышать, как в голове королевы со скоростью крыльев летучей мыши проносятся мысли о ядах, кинжалах и падениях с лестниц. Это было... предсказуемо. И немного утомительно.

Алиса знала, что королева не станет действовать открыто. У неё не хватит на это смелости. Маргарет принадлежала к тому типу женщин, которые предпочитают действовать исподтишка, через слуг, через доверенных лиц, через подметные письма и анонимные доносы. Она будет плести интриги, распускать слухи, пытаться настроить против Алисы других придворных. Но всё это было лишь мелкой возней, недостойной внимания. Алиса была готова ко всему этому. Более того, она была готова отвечать — и её ответы должны были быть такими, чтобы королева пожалела о том дне, когда решила встать у неё на пути.

Она приняла руку короля, и он повел её через зал. Толпа, всё еще пребывающая в состоянии шока, расступалась перед ними. Музыканты, опомнившись, снова заиграли, но теперь их мелодия казалась неуверенной, сбивчивой, оттеняющей общее напряжение, повисшее в воздухе. Король вел её намеренно медленно, давая всем возможность лицезреть их вместе. Он то и дело наклонялся к ней, что-то говорил вполголоса, шутил, смеялся. Его глаза сияли, он был похож на юнца, впервые вкусившего запретный плод. Алиса отвечала сдержанно, коротко, порой удостаивая его легкой, ничего не значащей улыбкой. Она играла роль. Роль, которую написала для себя сама.

Роль женщины-загадки, женщины-мечты, женщины, которую невозможно завоевать до конца, но которую невозможно и забыть. Каждое её слово, каждый жест были рассчитаны на то, чтобы поддерживать в короле постоянное напряжение, постоянное чувство неуверенности, постоянное желание заслужить её благосклонность. Она не давала ему ни минуты покоя, но в то же время не отталкивала его окончательно. Она была то холодна, то снисходительно-ласкова, то недоступна, то почти нежна. И эта игра, этот танец на грани, действовал на короля сильнее, чем любые любовные зелья.

Ей было скучно. Все эти игры, интриги, взгляды, перешептывания… Она прошла через всё это. Она была дочерью и женой, её использовали как разменную монету в политических союзах. Она похоронила мужа, старого, но влиятельного герцога, и после его смерти оставила себе его имя, его земли и его власть. Она познала вкус богатства и вкус тлена. И теперь, стоя на вершине, она хотела лишь одного — абсолютной, ничем неограниченной власти. Власти, которая не зависит от прихоти короля, от интриг советника, от ненависти фавориток. Власти, которая исходит из неё самой, как свет исходит от солнца.

Она вспомнила свою жизнь до того, как стала герцогиней. Вспомнила себя девочкой, живущей в холодном, продуваемом всеми ветрами замке на севере королевства, дочерью обедневшего дворянина, мечтающего выдать её замуж повыгоднее. Вспомнила, как её, семнадцатилетнюю, выдали за герцога де Вальмонта, человека, который был старше её отца и который смотрел на неё не как на жену, а как на еще одну вещь, приобретенную для украшения его коллекции. Вспомнила годы замужества, наполненные скукой, унижениями и тихой ненавистью. Вспомнила смерть герцога — неожиданную, таинственную, вызвавшую много толков, — и ту свободу, которая пришла вместе с его кончиной.

Теперь она была свободна. Свободна и могущественна. У неё были земли, деньги, связи. У неё был титул, открывавший перед ней двери любого дворца. И у неё был разум — острый, холодный, способный просчитывать ходы на десять шагов вперед. Всё это было оружием, которое она намеревалась использовать для достижения своей цели. А цель была проста: стать самой могущественной женщиной в королевстве, той, перед кем склоняются короли и трепещут министры. И этот вечер был лишь очередным шагом на пути к этой цели.

Каждым своим жестом она вбивала клин между королем и его двором, между королем и его женой, между королем и его разумом. Она окружала его собой, своей аурой холода и недоступности, заставляя его желать всё большего. Она делала его слабым, зависимым, послушным её воле. И она знала, что однажды наступит момент, когда она сможет попросить у него всё, что захочет, и получить это без малейших возражений.

Часы тянулись, как расплавленный воск. Танцы, разговоры, фальшивые улыбки. Алиса с ледяной грацией исполняла ритуалы придворной жизни. Она танцевала с королем, чувствуя на себе его жадные, горячие руки, лежащие на её талии чуть ниже дозволенного. Она обменивалась колкостями с герцогом Бофором, старым интриганом, который пытался прощупать почву для возможного союза. Она выслушивала льстивые речи младших дворян, жаждущих её благосклонности. И всё это время она наблюдала. За каждым. За королевой, которая так и не покинула трон, словно боясь, что стоит ей встать, и она потеряет последние остатки достоинства. За леди Кэтрин, которая в отчаянии пыталась флиртовать с молодым графом де Монтре, но её взгляд то и дело возвращался к королю, полный тоски и злобы. За советником, чья темная фигура больше не появлялась на галерее, но чье присутствие ощущалось повсюду, как невидимая паутина.

Каждый из них был звеном в цепи, которую Алиса намеревалась разорвать. Каждый представлял собой угрозу или, по крайней мере, потенциальное препятствие на её пути. И каждый из них требовал особого подхода, особой стратегии, особого оружия. Королева — холодная, расчетливая, но предсказуемая. Фаворитки — завистливые, глупые, но способные на подлость в своем отчаянии. Советник — загадочный, опасный, непредсказуемый. Против каждого из них нужно было действовать по-своему.

Королеву следовало нейтрализовать, лишив её влияния на короля и на двор. Фавориток следовало раздавить, показав всем, что их время прошло. А советника... С советником было сложнее всего. Алиса знала, что он — самый опасный из всех. Он был умен, опытен и не имел слабостей, на которых можно было бы сыграть. Единственный способ победить его — это стать сильнее его. И Алиса намеревалась сделать это, чего бы это ни стоило.

Кульминация наступила поздно вечером, когда вино уже разгорячило кровь мужчин, а женщины стали более раскованны. Король, окруженный стайкой придворных, всё чаще искал Алису глазами. Она, сидя на стуле с высокой резной спинкой, лениво обмахивалась веером из страусовых перьев. Ей было откровенно скучно. Она устала. Она хотела остаться одна, чтобы обдумать следующий шаг, но правила игры не позволяли ей уйти раньше, чем это будет сочтено оскорблением.

Веер был произведением искусства. Его каркас был сделан из резной слоновой кости, а перья страуса, окрашенные в глубокий черный цвет, были столь нежны и воздушны, что, казалось, взлетят при малейшем дуновении. Алиса вращала веер в руках, то раскрывая, то закрывая его, и эти движения, казалось, обладали гипнотической силой, приковывая взгляды всех, кто находился поблизости. Она знала, что веер — не просто аксессуар, но инструмент, с помощью которого можно передавать тайные сигналы, выражать чувства, которые не подобает выражать словами. И она владела этим инструментом в совершенстве.

Именно в этот момент к ней подошел королевский паж — совсем юный мальчик, чьи щеки пылали от смущения и важности поручения. Он был одет в ливрею королевского дома, а на его поясе висела короткая шпага, скорее декоративная, чем боевая. Было видно, что он недавно начал свою службу при дворе и еще не привык к его обычаям.

— Герцогиня, — пролепетал он, низко кланяясь. — Его Величество просит узнать, не желаете ли вы чего-нибудь? Может быть, воды или легкого вина?

Алиса на мгновение задумалась. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Генрихом. Он смотрел на неё с выражением щенячьей преданности и нетерпеливого обожания. В его глазах читался немой вопрос: «Ну как? Я всё делаю правильно? Ты довольна?». Это было почти трогательно, если бы не было так жалко. Король, могущественный владыка, победитель варваров, превратился в услужливого пажа, готового исполнить любой каприз своей госпожи. И он, казалось, наслаждался этой ролью.

И в этот момент в её голове, словно эхо, прозвучал голос королевы Маргарет, который она слышала сегодня случайно, проходя мимо часовни: «…эта выскочка ничем не лучше уличной девки. Ей не сломить наш род». Эти слова были произнесены шепотом, но Алиса обладала острым слухом, и ни одно слово не ускользнуло от неё. Тогда она лишь улыбнулась про себя, но сейчас, в этот момент, эти слова всплыли в памяти с новой силой, наполняя её холодной решимостью.

А затем в памяти всплыл образ скрытого в тени советника, его холодный, оценивающий взгляд. Они все видели в ней угрозу. Они все ждали, что она оступится. Они все желали её падения. И они все боялись её. Боялись, потому что чувствовали: она сильнее их. Сильнее, потому что ей нечего терять.

Медленно, очень медленно, она закрыла веер. Её лицо оставалось безучастным. В голове её созревал план, дерзость которого могла бы шокировать даже самых искушенных в интригах придворных. Но Алиса не боялась дерзости. Она боялась лишь одного — упустить момент.

— Передайте Его Величеству, — произнесла она намеренно громко, так, чтобы её слова достигли ушей ближайших придворных, — что я действительно хочу пить. И я была бы чрезвычайно польщена, если бы он лично поднес мне бокал лучшего вина из королевских погребов.

На мгновение паж остолбенел. Он уставился на неё круглыми от ужаса глазами, не в силах поверить в услышанное. Просить короля, в разгар его собственного приема, прислуживать гостье, словно простому слуге? Это было немыслимо. Это было оскорбление, вызов, безумие. Юноша, вероятно, подумал, что ослышался или что герцогиня шутит. Но выражение лица Алисы не оставляло сомнений: она говорила совершенно серьезно.

Придворные вокруг замерли. Тишина распространилась от места, где сидела Алиса, со скоростью лесного пожара. Даже король, который не мог слышать её слов, но почувствовал перемену в атмосфере, насторожился. Паж, пятясь и кланяясь, словно перед казнью, засеменил обратно к трону.

Алиса тем временем снова раскрыла веер и принялась лениво обмахиваться, как будто не она только что бросила вызов самой основе королевской власти. Она видела, как король выслушал шепот пажа. Видела, как его брови на мгновение сдвинулись к переносице, а на лице отразилась смесь недоверия и сомнения. Придворные, затаив дыхание, следили за ним. Королева подалась вперед, в её глазах промелькнул первый проблеск надежды. Неужели эта наглая девка перегнула палку? Неужели король наконец прозреет и поставит её на место?

Но Алиса не сводила с короля глаз. Она слегка наклонила голову, и на её губах заиграла та самая, едва уловимая полуулыбка, в которой было обещание всего и ничего одновременно. Она смотрела на него, как на большого, сильного зверя, который, однако, уже давно сидит на цепи, и эта цепь — она сама.

И Генрих дрогнул. Секунда сомнения — и его лицо прояснилось. Он улыбнулся, покачал головой, словно признавая очарование дерзости своей фаворитки, и, повернувшись к одному из слуг, отдал короткий приказ. Затем он снова посмотрел на Алису, и в его глазах было уже не сомнение, а азартное, мальчишеское веселье.

Слуга подал ему тяжелый серебряный кубок, украшенный геральдическими львами, доверху наполненный рубиново-красным вином. Генрих, держа кубок в одной руке, начал свой путь через зал. Это был не просто путь. Это была процессия. Он шел медленно, гордо подняв голову, словно нес не вино, а королевский штандарт. Его взгляд был прикован к Алисе. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи в люстрах.

Он подошел к ней и остановился. На мгновение между ними повисло напряжение. Весь двор, затаив дыхание, наблюдал за этой сценой. Алиса, не отрывая от него взгляда, медленно, с нарочитой небрежностью, отложила веер в сторону. Король, не говоря ни слова, протянул ей кубок. Он не поставил его на стол, не передал слуге. Он вложил его прямо в её узкую, белую ладонь, на мгновение задержав свои пальцы на её, словно закрепляя их тайный союз.

Алиса приняла кубок. Она поднесла его к губам и сделала маленький, медленный глоток, не сводя глаз с короля. Вино было терпким и сладким одновременно. Вино победы. Она чуть опустила кубок и улыбнулась — той самой улыбкой, в которой не было ни благодарности, ни смирения, а лишь холодное, всепоглощающее торжество.

— Благодарю, Ваше Величество, — произнесла она тихо, но в тишине её голос был слышен, кажется, в самых дальних уголках зала. — Вы невероятно любезны.

Король, ослепленный её улыбкой, склонил голову в полупоклоне. В этом жесте не было и тени королевского достоинства. Это был жест признательности слуги, удостоенного похвалы госпожи.

Зал взорвался. Нет, не криками. Тишина, воцарившаяся вокруг, стала еще глубже, еще тяжелее. Она давила на уши, на плечи, на сердца. Все понимали, что произошло нечто непоправимое. Король только что, на глазах у всего двора, поставил себя ниже женщины. Он нарушил все писаные и неписаные законы. И теперь это молчание было похоже на предсмертный хрип старого мира, на мгновение затихшего перед тем, как рухнуть.

Алиса, держа в руке королевский кубок, чувствовала, как в её груди разливается пьянящее тепло, гораздо более сильное, чем от вина. Это было тепло абсолютной власти. Она перевела взгляд на королеву. Маргарет сидела, вся сгорбившись, словно из неё разом вынули все кости. Её лицо было серым. В её глазах больше не было ненависти. В них была пустота и осознание полного, сокрушительного поражения.

Алиса снова обвела взглядом зал, задерживаясь на искаженных лицах других женщин, на побледневших физиономиях придворных, на юном паже, который всё еще дрожал у стены. Вся их ненависть, весь их страх, все их перешептывания — всё это было для неё музыкой. Симфонией, написанной ею самой и исполненной сегодня вечером с безупречным мастерством. Король у моих ног. Осталось лишь склонить головы остальным. Она сделала ещё один глоток вина. Оно было восхитительным.