Мама и сын. Душевный разговор

Глава 1. Почему мне так страшно, что я не успею?

Ключ повернулся в замке с третьей попытки. Пальцы, одеревеневшие от ноябрьского холода и восьми часов непрерывного стука по клавиатуре, отказывались сгибаться. Сергей навалился плечом на тяжелую металлическую дверь старой родительской квартиры, проталкивая ее внутрь. В прихожей пахло так, как может пахнуть только здесь: смесью яблочного пирога, корвалола и пыли, оседающей на старых книгах. Этот запах ударил в нос плотнее, чем ледяной сквозняк из подъезда, заставив зажмуриться.

Свет из гостиной падал узкой желтой полосой через приоткрытую дверь, разрезая темноту коридора. На тумбочке сиротливо мигал красным глазком индикатор выключенного телефона — сорок два пропущенных вызова. Сорок два напоминания о том мире, который он только что оставил за порогом. Он не стал его включать.

Сергей медленно разулся, сбросил на пол тяжелое пальто, которое тут же бесформенной кучей осело на старом паркете. Галстук душил. Узкий воротник офисной рубашки впивался в кадык. Он дернул узел, сорвав галстук одним резким движением, словно змеиную кожу. Шелк жалобно хрустнул. Пуговицы на манжетах не поддавались, и он просто рванул их, высвобождая отекшие запястья. Рубашка полетела следом за галстуком. Остаться в одной несвежей майке было единственным физическим ощущением свободы, доступным ему сейчас.

— Сережа? Ты чего в темноте стоишь? Ноги промочил? — голос матери донесся из кухни, тихий, чуть надтреснутый, но абсолютно спокойный. Она всегда чувствовала его появление спиной.

Ольга Андреевна вышла в коридор, вытирая руки вафельным полотенцем. Ей было пятьдесят восемь, но сегодня, в мягком свете абажура, она казалась Сергею древней, как сама вечность. Ее лицо в сеточке мелких морщин излучало ту самую непоколебимую уверенность, которой у него не было ни капли. В руках она держала деревянную доску с нарезанными яблоками. Кислота антоновки защипала воздух.

— Промочил, — хрипло ответил он, пытаясь улыбнуться. Вышла кривая гримаса. — Зонт забыл в офисе. Лило как из ведра.

Он прошел мимо нее на кухню, тяжело опустился на скрипнувший венский стул. Старый дуб протестующе застонал под его весом. Кухня была маленькой, шесть квадратных метров советской планировки, где каждый сантиметр был обжит десятилетиями. Желтые обои в мелкий цветочек, газовая колонка, которая иногда фыркала по утрам, холодильник «ЗиЛ», переживший три ремонта. Здесь время текло иначе. Оно не бежало вперед, разрывая легкие, а густо капало, как вода из неисправного крана.

— Раздевайся толком, горе луковое, простынешь, — Ольга поставила перед ним чашку с крепким чаем. Стекло подстаканника было горячим. — Пирог еще минут десять. Садись ближе к батарее. И телефон свой мертвый включи, там Димка твой обрывается. Наверное, опять про свою новую машину рассказывает?

Сергей взял чашку обеими руками, грея ладони. Чай был слишком сладким, приторным. Как и вся его жизнь в последнее время. — Не надо, мам. Пусть звонит. Я… я не хочу никого слышать.

Ольга села напротив, сложив руки на столе. Она не стала расспрашивать. Просто смотрела на него своими светлыми, все понимающими глазами, в которых никогда не было упрека. Только бесконечное, вселенское терпение.

— Опять они? — спросила она наконец, когда молчание стало плотным, как осенний туман.

— Они, — кивнул Сергей. — Мы сидели в этом пабе на Белорусской. Дорого, шумно, пиво кислое. Димка купил себе этот чертов BMW в кредит. Макс получил повышение, теперь какой-то тимлид, ходит с лицом спасителя человечества. Анька выходит замуж за парня из Газпрома, они уже присматривают квартиру в Москва-Сити. Двушка, сто двадцать квадратов, панорамные окна. Представляешь? Сто двадцать квадратов на двоих. Зачем им столько воздуха?

Он говорил быстро, глотая окончания слов. Горячий чай комом стоял в горле, но выплеснуть это наружу было жизненно необходимо. Выплюнуть вместе с накопившимся ядом чужого успеха.

— А я сидел между ними, смотрел на эти счастливые лица и чувствовал себя призраком. Понимаешь? Оболочкой. Мертвецом в дорогом костюме. У меня зарплата хорошая, мам. Очень хорошая для моего возраста. Сто двадцать тысяч чистыми. Я могу позволить себе отпуск в Сочи или даже в Турции. Но я слушаю их разговоры…

Сергей наклонился вперед, опираясь локтями о липкую клеенку стола. Его глаза блестели сухим, лихорадочным блеском.

— Димка считает проценты по ипотеке. Он нашел какую-то льготную программу для IT-специалистов, первоначальный взнос полтора миллиона, ежемесячный платеж девяносто. Он расписывал мне график погашения на пятнадцать лет. Пятнадцать лет, мам! Он добровольно сажает себя в клетку на восемнадцать месяцев, чтобы платить банку за бетонную коробку в человейнике в Некрасовке. И он счастлив! Он говорит: «Старик, главное — успеть вскочить в последний вагон».

Макс рассказывал про свои KPI, про квартальные бонусы, про то, как поставил на место генерального директора на совещании. У него стратегия развития карьеры на семь лет вперед. Он знает, в каком году станет директором департамента. У него есть дорожная карта жизни, распечатанная на принтере!

А я… я смотрю на них и понимаю, что моя карта сгорела. Или я ее вообще не покупал. Мне двадцать семь лет, мама. Двадцать семь. А у меня нет ничего. Кроме этого страха.

— Чего именно ты боишься, сынок? — тихо спросила Ольга, подвигая к нему блюдце с вишневым вареньем. — Того, что у тебя нет BMW? Или того, что у тебя нет графика выплат?

— Я боюсь времени, — выдохнул Сергей. Он откинулся на спинку стула, запрокинув голову к потолку, покрытому мелкими трещинками-паутинками. — Я боюсь, что оно кончается. Что пока они строят свои графики, покупают машины и выбирают шторы в свои сто двадцать квадратов, мои рельсы заржавели. Поезд ушел. Я проснусь завтра, потом послезавтра, потом первого января две тысячи тридцатого года, а я буду тем же самым Сережей, который сидит на чужой кухне и ждет, когда испечется пирог. Без цели. Без вектора.

Я смотрю на них и физически чувствую, как уходит почва из-под ног. Словно мы бежим марафон. Все стартовали одновременно. Первые километры были легкими, мы шутили. А потом начался подъем. Они ускорились, перешли на спринт, дышат ровно, у них второе дыхание открылось. А я перешел на шаг. Потом остановился, потому что закололо в боку. Сел на обочине, развязал шнурки. Сижу. И вот я поднимаю голову, вижу их спины далеко впереди, скрывающиеся за поворотом трассы, и меня охватывает такая паника… Такая черная, вязкая жуть. Почему мне так страшно, что я не успею? Куда не успею? Кто определил эту финишную черту?

Его голос сорвался. Он спрятал лицо в ладонях, растирая дрожащие веки. Плечи затряслись — беззвучно, мелко, как у ребенка, которого обидели, но который изо всех сил пытается быть взрослым.

На кухне тикали старые часы с кукушкой, отсчитывая невидимые удары сердца. Запах печеных яблок стал невыносимо густым.

Ольга встала. Она обошла стол, не говоря ни слова, и прижала его голову к своему теплому животу, поглаживая по спутанным волосам тяжелой материнской рукой. От ее домашней кофты пахло шерстью и стиральным порошком.

— Тише, мой хороший. Тише, — прошептала она. — Дыши. Просто дыши со мной. Вдох… и медленный выдох. Вот так. Еще раз. Глубже. Выдыхай весь этот чужой дым из своих легких.

Она гладила его по голове, пока судорога в спине не начала отпускать.

— Послушай меня, Сережа, — сказала она, когда он немного успокоился, хотя все еще прятал лицо. — Подними голову. Посмотри на меня.

Он поднял мокрые, покрасневшие глаза.

— Тебе кажется, что твоя история уникальна. Что раньше такого давления не было. Было, родной. Еще какое. Только называлось оно иначе. Тогда вашим Димкам и Максам нужно было достать югославскую стенку, записаться в очередь на «Жигули» и вступить в партию до тридцати, иначе карьера закрыта. Страх остаться без стенки был таким же животным, как твой страх остаться без ипотеки.

Мне тоже было двадцать пять. Это случилось в восемьдесят девятом. Самый конец перестройки, пустые полки, талоны на сахар, но гонка была страшнее, чем сейчас. Мой отец, твой дед, фронтовик, сказал мне тогда прямо: «Оля, если ты в этом году не выйдешь замуж, после тридцати ты станешь старой девой. Институт закончила? Закончила. Работаешь инженером? Работаешь. Где муж? Где дети? Часы тикают».

У нас в конструкторском бюро висел плакат соцсоревнования. План-график пятилетки. Моя лучшая подруга Ленка выскочила за Мишу, местного хулигана, только потому, что ей исполнилось двадцать четыре, а женихов на горизонте не было. Она рыдала всю свадьбу, размазывая тушь, потому что понимала — это не любовь, это выполнение плана. Закрытие ячейки. Она боялась не успеть стать «нормальной женщиной».

А я любила твоего отца. Любила до звезд в глазах. Но он тогда мотался по стройкам БАМа, писал редко, денег не присылал. Надежности ноль. И за мной начал ухаживать Витя. Замдиректора базы снабжения. Толстый, лысый, от него вечно пахло копченой колбасой и валидолом. Зато у него была квартира, машина «Волга» и связи. Гарантия. Стабильность.

И знаешь, что я сделала? Я почти согласилась. Я пришла домой, села точно так же, как ты сейчас, и меня трясло. Я считала. Если я скажу Вите «да» в сентябре, то в декабре мы сыграем свадьбу. В феврале я забеременею. В октябре рожу. К двадцати семи годам у меня будет ребенок и статус замужней женщины. Я выполню норматив. Я успею. Я не останусь на обочине жизни.

Сергей слушал, затаив дыхание. История матери звучала как фантастический роман, но ужас в ее тогдашних глазах был настоящим, родным.

— И почему ты не вышла? За колбасу и «Волгу»? — тихо спросил он.

— Потому что посмотрела в зеркало и увидела там мертвую женщину, — жестко ответила Ольга. Лицо ее вдруг постарело, собравшись жесткими складками у рта. — Живую, дышащую, здоровую, но мертвую внутри. Я представила, как просыпаюсь каждое утро рядом с запахом колбасы, целую эти щеки, ложусь ради стабильности в постель с нелюбимым человеком, рожаю детей, которые будут смотреть на меня и спрашивать, почему у мамы такие пустые глаза. И ради чего? Чтобы сказать папе: «Смотри, я успела»?

Жизнь — это не поезд, Сережа. Жизнь — это океан. А вы все пытаетесь построить из него железную дорогу. Вы думаете, что если проложить шпалы четкого плана, составить расписание приливов и купить билет бизнес-класса, то не утонешь. Глупость какая. Шторм смоет любую насыпь. Ваш Димка уверен в своем графике платежей, а завтра банк поднимет ставку. Ваш Макс уверен в своей должности, а завтра придет молодой парень с горящими глазами, который умеет делать то же самое в два раза быстрее нейросети, и Макса выбросят на улицу с выходным пособием и нервным срывом. Их планы — это иллюзия контроля. Попытка договориться с хаосом.

— Но они выглядят такими уверенными… — глухо возразил Сергей. — Когда Димка говорит о процентах, у него глаза горят. Он чувствует власть над будущим.

— Он чувствует адреналин белки в колесе, — отрезала Ольга. — Ему некогда поднять голову и посмотреть на небо. Он боится остановиться, потому что тогда придется признать, что колесо никуда не едет. Оно просто крутится на месте, сжигая его мясо до костей.

Ты говоришь, у тебя нет цели. А кто тебе сказал, что цель должна быть одна? Большая, жирная, прописанная в резюме миссией компании? Цель — это не точка на карте, куда нужно прибыть к сорока годам, обвешавшись имуществом. Цель — это качество твоего дыхания прямо сейчас.

Вот посмотри на свои руки.

Сергей недоуменно посмотрел на свои ладони, лежащие на коленях. — Руки как руки. Пальцы длинные.

— Это руки человека, который сегодня утром написал код, благодаря которому тысяча людей смогла вовремя получить зарплату. Ты пришел вечером уставший не потому, что таскал мешки. Ты истощен морально, потому что целый день брал ответственность за чужие деньги из своей головы. Это огромная тяжесть. Ты думаешь, твои друзья делают что-то более важное? Димка продает железо. Красивое, быстрое, но железо. Макс перекладывает бумажки и орет на подчиненных. А ты создаешь архитектуру. Это тонкая материя.

Твоя проблема не в том, что у тебя нет плана. Твоя проблема в том, что ты живешь в будущем, которого не существует. Ты сейчас сидишь на моей кухне, пьешь чай, ешь мое варенье, а сам мысленно уже подписал ипотечный договор, развелся с женой, которую еще не встретил, похоронил карьеру и стоишь на паперти. Ты украл у себя сегодняшний вечер. Ты обменял тепло этой кухни на холод цифр в голове Димки.

— И что мне делать? — спросил Сергей. Вопрос прозвучал жалко, по-детски. — Просто забить? Сидеть дальше на обочине и нюхать ромашки, пока они бегут?

— Нет, — мягко улыбнулась Ольга. — Ромашки нюхать можно, это полезно. Но вставать надо. Только бежать не куда-то, а как.

Она взяла пульт от старого телевизора, стоявшего на холодильнике, и нажала кнопку громкости. Из динамика полилось шипение пустой частоты.

— Слышишь? Белый шум. Так звучит тревога. Постоянный фоновый гул ожидания катастрофы. Мы привыкли к нему и перестали замечать. Давай его выключим.

Она снова выключила звук. Стало слышно, как за окном воет ветер и как мерно, глубоко дышит старая пятиэтажка.

— Дыхание — это единственный настоящий момент, который у тебя никто не отнимет, — сказала Ольга очень серьезно. — Прошлого уже нет. Будущего еще нет. Есть только эта секунда. Прямо сейчас.

Она подвинула свой стул вплотную к его. — Положи руку на грудь. Чувствуешь? Сердце колотится. Оно разогнано кортизолом. Адреналином гонки. Нам нужно сбросить обороты.

Медленно. Через нос. Считай про себя. Один… два… три… четыре. Задержи. Раз, два. Теперь плавно выдыхай через рот. Ш-ш-ш-ш… Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Почувствуй, как воздух остужает горло.

Давай вместе.

Они сидели друг напротив друга в тесной кухне. Мать и сын. Сергей послушно вдохнул, расправляя плечи. Воздух показался неожиданно вкусным, с привкусом яблок и металла. Он задержал дыхание, глядя в спокойные серые глаза Ольги. Выдохнул. Вместе с теплым воздухом из груди вышло что-то тугое, болезненное. Ком в солнечном сплетении ослабил хватку.

— Еще раз, — командовала мать. — Вдох. Наполняй не только легкие, но и живот. Видишь, я втягиваю. Брюшное дыхание успокаивает блуждающий нерв. Физиология, ничего мистического. Выдох вдвое длиннее вдоха. Сигнал мозгу: опасности нет. Мы в безопасности. Мы дома.

Сергей повторил. На третий раз пальцы, сжимавшие кружку, побелели не от напряжения, а просто от расслабления. Кровь отлила от сведенных мышц.

— Хорошо, — кивнула Ольга. — А теперь почувствуй задницу. Буквально. Как она соприкасается с деревом стула. Чувствуешь занозу слева? Старая краска.

Сергей моргнул, фокусируя зрение. Он действительно почувствовал шершавое дерево, легкий холод сиденья и острый уголок старой краски. — Чувствую.

— Тепло чая. Обхвати кружку. Чувствуешь жар сквозь стекло? Вес подстаканника. Он тяжелый, советский, надежный. Он весит двести граммов. Он реален.

Варенье. Кислое. Сахар. Положи ложку в рот. Медленно. Не думай о том, будешь ли ты покупать квартиру в тридцать. Думай только о том, как вишня лопается на языке.

Сергей положил в рот ложку густого, темно-красного варенья. Оно действительно взорвалось кисло-сладким соком. Зубы коснулись гладкой косточки. Это было настолько остро, ярко и материально, что серый туман тревоги, заполнявший его голову последние полгода, дрогнул и пошел трещинами.

— Я… я чувствую, — прошептал он. Рот был липким от сахара.

— Вот это и есть жизнь, Сережа, — тихо сказала Ольга, беря его за свободную руку. Ее ладонь была сухой и горячей. — Не ипотека. Не должность тимлида. Не сто двадцать квадратов стекла. А ложка вишневого варенья в твоей руке. Тепло маминых пальцев. Тиканье часов. Тот факт, что ты живой и можешь дышать этим спертым кухонным воздухом.

Твои друзья купили билеты на аттракцион под названием «Социальное одобрение». Там много шума, ярких огней и очередей. Им весело, им страшно, они думают, что выигрывают главный приз. А ты просто вышел прогуляться в парк. Может быть, ты присядешь на скамейку и покормите голубей. Может быть, пойдете пешком через лес. Да, те, кто на американских горках, пролетают маршрут быстрее. Но они привязаны ремнями, они не могут выйти, пока круг не закончится, и их тошнит от скорости. А у тебя развязаны шнурки. Ты волен идти куда хочешь.

Перестань бояться, что ты не успеешь. Успеть — куда? К смерти? Мы все прибудем туда строго по расписанию, минута в минуту, независимо от марки автомобиля.

Тебе страшно, что ты неудачник? Посмотри на себя моими глазами. Ты приходишь ко мне, ты снимаешь с себя эту фальшивую броню успешности, ты плачешь, потому что у тебя живая душа. Ты умеешь чувствовать боль от несовершенства мира. Разве это называется неудачей? Неудачник — это тот, кто в погоне за графиком амортизации кредита забыл, какого цвета глаза у его жены. Или забыл позвонить собственной матери.

В духовке тихо щелкнул таймер. Звук показался выстрелом в наступившей тишине, но ни один из них не вздрогнул. Ольга легко поднялась, открыла горячую дверцу. Волна жара и запаха печеного теста окутала их.

— Достань, — попросила она, подавая прихватки.

Сергей натянул толстые тканевые рукавицы. Его руки больше не дрожали. Он аккуратно, двумя руками вынул тяжелый противень. Шарлотка поднялась золотистым куполом, яблоки утопали в нежном бисквите. Простая еда. Домашняя. Настоящая.

Он поставил противень на подставку. Дерево столешницы слегка задымилось от жара.

— Режь, пока горячая, — сказала Ольга, доставая из сушилки чистые тарелки с золотой каймой. — Самое вкусное — первая порция, когда корочка сверху еще хрустит, а внутри все парит.

Сергей взял тупой нож. Провел лезвием по румяному боку пирога. На срезе открылся слоеный мир: белоснежный бисквит, темные влажные яблоки, пузырьки воздуха. Он положил щедрый кусок на тарелку матери, затем себе.

Они ели молча. Шарлотка была обжигающе горячей, невозможно сладкой и самой вкусной едой, которую Сергей пробовал за последние годы. Каждый кусок возвращал его в тело. Он перестал быть функцией, сотрудником отдела разработки, набором социальных ожиданий. Он стал просто голодным человеком, который ест теплый пирог на кухне у мамы.

Когда тарелка опустела, а последняя крошка была подобрана корочкой хлеба, Сергей откинулся на спинку. Внутри впервые за долгое время было не пусто. Там было тихо. Спокойно. И немного сонно, как в детстве после долгой прогулки.

— Мам, — позвал он, вертя в пальцах чайную ложку. — А если я так и не захочу ипотеку? Если я решу просто работать, читать книги и жить на съемной квартире? Меня же сожрут. Общество, друзья, папа…

Ольга мыла посуду, методично проводя губкой по тарелке. Вода шумела, заглушая звуки улицы. — Пусть попробуют, — усмехнулась она, не оборачиваясь. — Съесть живого человека сложнее, чем нарисованный график.

Папа твой, кстати, женился на мне, когда понял, что со мной бесполезно говорить про дефицит ковров. Я жила в палатке на раскопках в Херсонесе, ела тушенку ножом и была абсолютно счастлива. Он испугался, что такую ненормальную уведет кто-нибудь другой, такой же сумасшедший.

Живи, как дышится, Сережа. Пока ты честен с собой — ты не проиграешь. Эта гонка — мираж. Пустыня. Как только ты перестанешь в нее верить и пытаться догнать горизонт, ты увидишь, что вокруг прекрасный оазис. Оставайся. Завтра суббота. Никуда не ходи. Проспим до обеда, а потом поедем на дачу. Дров поколем. Физическая усталость лечит душевную лучше любых разговоров. Топор, дрова, холодный воздух — лучшее лекарство от экзистенциального кризиса.

Сергей посмотрел на свои руки. Мозолей от топора у него не было. Были только сухие мозоли от мышки. Но мысль о зимнем лесе, тяжести полена и звоне стали о дерево отозвалась в нем неожиданным теплом. Это был понятный, конечный труд. Результат которого можно потрогать и бросить в печь.

— Я останусь, — сказал он. — Только давай возьмем термос с этим чаем. Он слишком сладкий, но сейчас мне плевать.

— Конечно, возьмем, — кивнула Ольга, вытирая руки полотенцем. — И перчатки теплые захвати. У тебя руки тонкие, сразу замерзнут. Какой же ты у меня все-таки хрупкий вырос. Весь в отца.

Она подошла и снова взлохматила его волосы. Сергей перехватил ее руку и поцеловал сухую, испещренную синими прожилками ладонь.

За окном продолжал выть ветер, швыряя в стекло горсти мокрого снега. Где-то там, в темноте большого города, Димка наверняка вбивал цифры в ипотечный калькулятор, а Макс дописывал стратегию захвата рынка. Они спешили занять места в вагонах поезда, уходящего в никуда.

А Сергей сидел в тепле, пил приторный чай, слушал, как уютно гудит старый холодильник, и впервые за долгие месяцы не чувствовал, что опоздал. Время никуда не шло. Оно просто было. Здесь. Сейчас. В этой кухне. В конце концов, разве не для этого люди работают — чтобы однажды ночью прийти домой, снять тесные ботинки и понять, что им не нужно никуда бежать?

Глава 2. Как ты поняла, что папа тот самый?

Субботнее утро началось не с будильника, а с запаха мокрого снега и озона. Сергей проснулся от того, что в щель между старыми деревянными рамами сквозило ноябрьской сыростью. Он лежал на диване в своей детской комнате, укрытый колючим шерстяным пледом поверх одеяла. Мама всегда так делала — подтыкала края, создавая кокон безопасности, из которого не хотелось вылезать.

За окном серый двор выглядел выцветшим, как старая фотография. Голые ветви тополей царапали низкое небо. Вчерашний разговор на кухне казался сном — слишком глубоким, слишком честным для обыденной реальности. Внутри все еще сохранялось то хрупкое спокойствие, которое он обрел после тарелки шарлотки и материнских рук.

Но оно начало трескаться, как тонкий лед, стоило Сергею взять в руки телефон. Сорок семь процентов зарядки. Телефон ожил, выплюнув десяток уведомлений. Одно из них было от Лены.

Лена была… попыткой. Попыткой соответствовать тому самому графику жизни, о котором вчера говорил Димка. Двадцать семь лет — критическая масса одиночества по меркам его окружения. Три недели назад их познакомили общие друзья «на перспективу». Девушка красивая, работает юристом в консалтинге, знает два языка, говорит четко, смотрит прямо. Идеальный кандидат для раздела ипотечных обязательств через пять лет.

Вчера они ходили в винный бар на Патриарших. Сергей надел лучший свитер, долго выбирал парфюм. Весь вечер он старался быть остроумным, рассказывал про архитектуру баз данных, шутил над общими знакомыми. А она смотрела на него оценивающе. Не влюбленно, не заинтересованно, а именно оценивающе, словно прицениваясь на рынке: потянет ли этот экземпляр ежемесячный платеж за евротрешку?

Разговор вяз. Они говорили правильные слова, задавали правильные вопросы («А кем ты видишь себя через пять лет?», «Важен ли тебе эмоциональный интеллект партнера?»), но между ними стояла стеклянная стена. Когда официант принес счет, Лена достала свою карту: — Давай я закрою вино, у меня повышенный кэшбэк в категории «Рестораны» по этой кредитке.

Это был финал. Расчетливый, стерильный, пахнущий банковским приложением. Он заплатил за такси до ее дома, неловко чмокнул в холодную, подставленную скулу и уехал в противоположную сторону, чувствуя себя использованным реквизитом в чужом бизнес-плане.

Сообщение от нее светилось на экране: «Спасибо за вечер. Ты хороший парень, Сережа. Но извини, "химии" нет. Я ищу мужчину с более агрессивным целеполаганием. Удачи в поисках!»

Агрессивное целеполагание. Слова ударили под дых. Значит, вчерашняя паника была обоснованной. Он действительно выбывает из гонки. Его мягкость, его умение слушать, его любовь к старым книгам — это дефекты прошивки. Рынку нужен хищник. Продукт.

Сергей швырнул телефон на подушку. Металл глухо стукнул о наволочку.

Скрипнула дверь. На пороге комнаты появилась Ольга Андреевна. В руках она держала старую плетеную корзину, набитую садовыми перчатками, секатором и рулоном пакетов для мусора. — Спишь, сурок? — бодро спросила она. — Я уже лопаты во дворе пересчитала, пока ты ресницами хлопаешь. Зима близко, Нэд Старк. Дрова сами себя не нарубят.