Мир — это реальность, созданная иллюзией

— Это всё моё, — произнёс Андрей Серов, и голос его дрогнул от осознания, от грандиозности открытия, которое обрушилось на него, словно лавина. — Это всё фрагменты моих снов, моих фантазий, моих страхов, моих миров, которые я создавал с детства, и они здесь, они существуют, они реальны — или, вернее, они реальны ровно настолько, насколько реально всё остальное, ровно настолько, насколько реальна лаборатория, в которой мы находились минуту назад, ровно настолько, насколько реальны вы, Вика, и я сам, и весь этот мир, который мы привыкли считать единственным.

— Каждый человек — баг, — ответила Виктория Мор, и в голосе её звучала такая бездна отчаяния, что доктор Серов, даже несмотря на всё происходящее, почувствовал укол сострадания к этой женщине, которая, по-видимому, знала правду гораздо дольше, чем он, и несла это знание в одиночку, не имея возможности ни с кем поделиться, ибо кому расскажешь о том, что весь мир — симуляция, а каждый человек — ошибка в коде, сбой, глюк, который система пытается исправить, но не может, потому что тогда исправлять придётся всё, и симуляция схлопнется, исчезнет, рассыплется в пыль, оставив после себя лишь серую пустоту и плавающие в ней обломки миров. — Каждый раз, когда человек фантазирует, мечтает, представляет себе то, чего не существует в базовой реальности, он создаёт новый фрагмент кода, новый объект, который система не может интегрировать, не может вписать в общую архитектуру, и этот объект отправляется сюда, в корзину, в изнанку, и ждёт здесь своего создателя, ждёт годами, десятилетиями, а иногда и веками, потому что время здесь течёт иначе, потому что времени здесь вообще нет в том смысле, в каком мы привыкли о нём думать.

Доктор Серов, чей разум уже начал адаптироваться к серой пустоте, к отсутствию привычных координат и ориентиров, медленно поднял руку и указал на объект, который привлёк его внимание с самого начала, но который он только теперь смог по-настоящему разглядеть, — на гигантский, медленно вращающийся глаз, висящий в пустоте, словно звезда в космосе, глаз, чей зрачок, казалось, вбирал в себя весь окружающий свет и ничего не отдавал обратно, глаз, который глядел на него с самого момента прибытия в это место и теперь, почувствовав, что его заметили, начал медленно, величественно приближаться, увеличиваясь в размерах и заполняя собой всё видимое пространство.

— А это, — спросил исследователь, чувствуя, как где-то глубоко внутри, в самых тёмных и древних уголках мозга, просыпается первобытный, животный ужас, тот самый ужас, который испытывали его предки, встречая в ночной саванне взгляд крупного хищника, — а это что такое, Вика, это тоже баг, это тоже чей-то страх, чьё-то воображение, чей-то сон, ставший явью?

Виктория Мор повернула голову, проследила за его взглядом, и её лицо, которое даже в серой пустоте сохраняло остатки профессиональной маски, вдруг исказилось гримасой такого неподдельного, такого глубинного, такого леденящего душу ужаса, что доктор Серов мгновенно понял: этот объект не принадлежит ни ему, ни какому-либо другому человеку, этот объект — нечто совершенно иное, нечто, лежащее за пределами человеческого опыта, за пределами человеческих снов и фантазий, за пределами самой симуляции.

— Это не баг, — прошептала она, и слова её падали в серую пустоту, словно камни в бездонный колодец, исчезая без всплеска, без эха, без малейшего следа. — Это Разработчик. Это тот, кто написал код. Это тот, кто создал симуляцию и запустил её миллиарды лет назад, а потом отвернулся, ушёл, занялся другими проектами, оставив нас здесь, предоставленных самим себе, плодящих баги и заполняющих корзину обломками собственных иллюзий. И он заметил вас, Андрей, заметил, потому что вы стали первым человеком, который не просто создавал баги, но научился их видеть, научился различать код, лежащий в основе всего, и тем самым привлёк к себе внимание, которого ни одно живое существо не привлекало с момента запуска симуляции. И теперь он приближается, и никто, никто во всей вселенной не знает, что будет, когда он приблизится вплотную и заговорит с вами — или не заговорит, или просто сотрёт, как стирают неудачную строку кода, как удаляют надоевшую игрушку, как очищают корзину, переполненную мусором, который слишком долго копился и мешал работе системы.

Гигантский глаз, заполнивший теперь половину обозримого пространства, смотрел на доктора Серова, и во взгляде этом читалось нечто, что исследователь, при всём своём новообретённом зрении, не мог ни идентифицировать, ни классифицировать, ни даже описать, — не любопытство, не интерес, не гнев, не сочувствие, но скорее то особенное внимание, которое опытный программист уделяет неожиданной ошибке в отлаженном коде, ошибке, которая кажется одновременно и досадной помехой, и любопытной загадкой, и потенциальной угрозой всему проекту. И в этот момент, когда зрачок гигантского глаза сузился, фокусируясь на крошечной человеческой фигурке, зависшей в серой пустоте, доктор Серов понял, что сейчас произойдёт то, ради чего, возможно, и была запущена вся симуляция с самого начала, — контакт, диалог, встреча Творца и творения, которая либо уничтожит всё, либо положит начало чему-то новому, чему-то, что не мог предсказать ни один пророк, ни один философ, ни один самый дерзкий фантаст, когда-либо бравший в руки перо. И пустота вокруг загудела, завибрировала, словно гигантский колокол, по которому нанесли первый, предупреждающий удар, и символы кода, из которых состояло всё сущее, начали перестраиваться, складываясь в слова, в предложения, в послание, адресованное лично ему и никому другому, послание на языке, которого не существовало, но который был понятен без перевода, как понятен младенцу голос матери, как понятен зверю инстинкт, как понятна душе, если она существует, её собственная бессмертная природа.

Глава 3. Диалог с бездной

Послание, складывавшееся из перестраивающихся символов кода прямо в серой, клубящейся пустоте, не было сложено из букв, не было произнесено голосом, не было передано при помощи света, звука или тактильных ощущений, но при этом оно проникало в сознание доктора Серова сразу, целиком, единым неделимым блоком смысла, который разворачивался внутри черепной коробки подобно тому, как разворачивается гигантский свиток, упавший с высоты небесного свода и заслонивший собой всё видимое пространство, и первое, что понял исследователь, зависший в сером ничто перед лицом гигантского глаза, было осознание собственной бесконечной, невообразимой, космической малости перед тем, кто глядел на него сейчас из бездны. Глаз этот, чей зрачок пульсировал в такт неведомым ритмам, напоминал одновременно и чёрную дыру, засасывающую в себя свет, и колодец, уходящий в бесконечность, и линзу микроскопа, под которую попала инфузория, даже не подозревавшая о существовании лаборанта, и само небо, каким его видели первые разумные существа, выползшие из первобытного океана, — небо, полное звёзд, вопросов и ужаса перед собственной беспомощностью.