- -
- 100%
- +
Дэн щелкнул пальцами. Левитация прекратилась. Части часов мгновенно сорвались со своих орбит и с тихим, сухим стуком собрались воедино на зеленом сукне стола. Тикающий механизм пошел назад. Стрелки дернулись, отсчитывая время вспять. Сейчас где-то в городе брошенная чашка склеится из осколков и вернется на блюдце, а зарубцевавшийся шрам на лице уличного вора вспыхнет болью и рассечет кожу заново. Для Дэна это была простейшая арифметическая операция. Перенос вектора энтропии.
Он откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Красное свечение под веками пульсировало в такт его сердцу, которое билось ровно один раз в три минуты. Кровь в его жилах не текла — она стояла, превратившись в густую, тяжелую ртуть, приводимую в движение лишь древней магией самого мироздания.
Его память не была похожа на человеческую. Люди помнят события эмоциями. Они вспоминают запах бабушкиных пирогов, боль первой утраты или восторг победы. Память Дэна была каталогизирована. Она представляла собой бесконечный библиотечный зал, где каждая секунда его жизни была записана на пергамент, пронумерована и помещена в соответствующий раздел: «Ошибки», «Успешные переменные», «Лишние жертвы», «Эстетика».
Сейчас он открыл ячейку памяти номер сорок тысяч восемьсот двенадцать. Юго-Западная равнина. Поле высохшей полыни. Двадцать лет назад.
Они назвали себя Орденом Последнего Рассвета. Легендарные паладины Церкви Триединого, очищающие мир скверны. В их хрониках он значился как «Воплощенный Грех», «Пожиратель Истины» и «Анти-Создатель». Крестьяне в окрестных деревнях шептались о демоне, который пьет души, хотя Дэн никогда не испытывал голода. Ему просто нужна была тишина. А Орден Света шумел громче весенней грозы.
Их привел Магистр Илларион. Человек, чья вера была настолько чистой и горячей, что буквально выжигала кислород вокруг. Седой, с лицом, похожим на печеное яблоко, но с глазами фанатика, в которых плясало белое пламя. За его спиной стояли пятьдесят лучших воинов церкви.
Это была армия. Закаленная сталью и молитвами. Их латы сияли так ярко, что больно было смотреть — серебро, вплавленное в мифрил, покрытое рунами экзорцизма. Поверх доспехов они носили белые плащи из асбестовой ткани, пропитанной святой водой. От них исходил такой густой аромат ладана и розового масла, что горькая полынь под их ногами, казалось, должна была увянуть от одного присутствия святости.
— Именем Света, изыди! — голос Магистра гремел над равниной, усиленный акустикой зачарованного нагрудника.
Дэн стоял посреди поля. На нем не было доспехов. Только простой льняной костюм серого цвета, уже припорошенный дорожной пылью. Он выглядел бухгалтером, случайно забредшим на поле брани.
Он даже не поднял глаз от своей трости, которую задумчиво поглаживал пальцем. — Вы стоите на государственной земле, господа, — произнес он своим бархатным голосом. — Ваши полномочия духовного суда заканчиваются за чертой храмовых земель. Это налогооблагаемая территория короны. Если вы сделаете еще один шаг, мне придется начислить вам штраф за незаконное пересечение границы графства. Плюс пени за последние десять минут проповеди. Сумма выйдет астрономической.
Илларион взревел. Для него слова были шелухой. Он видел перед собой Зло. Абсолютное, концентрированное, источающее ауру гниения. Паладины восприняли это как сигнал.
Земля дрогнула. Пятьдесят глоток одновременно выдохнули боевой клич. Воздух наполнился низким гулом — это активировались защитные амулеты на их шеях, сплетая купол божественного щита. Мечи покинули ножны единым слитным звуком, напоминающим вздох исполинского зверя.
Это была идеальная фаланга. Клин клиновидного построения указывал точно на грудь Дэна. Рыцари двинулись вперед шагом, переходящим в бег. Земля дрожала от тяжести пятидесяти тел, закованных в металл.
Для обычного человека это была бы смерть. Даже для сильного мага попытка остановить такую массу разогнанной стали и праведной ярости закончилась бы испепелением. Энергия удара могла бы вскипятить небольшое озеро.
Дэн посмотрел на несущуюся на него стену света и металла.
Ему стало скучно.
Не страшно. Не гневно. Просто невыносимо, зубодробительно скучно. Как бывает скучно взрослому человеку, наблюдающему за детской потасовкой в песочнице. Он знал каждый их маневр еще до того, как сигналы от их мозга дошли до мышц. Он читал напряжение в их икрах, считывал микроискры магии в их защитных талисманах, анализировал угол падения солнечных лучей на лезвия их мечей.
— Как предсказуемо, — вздохнул он.
Он не сделал ни одного жеста руками. Не произнес ни единого заклинания. Он просто моргнул. Медленно, тяжело опустив багровые веки и подняв их спустя мгновение.
Но в этот микроскопический промежуток времени, пока сетчатка человеческого глаза фиксировала темноту, реальность дала трещину.
Мир для рыцарей Ордена изменился.
Звук исчез первым. Оглушительный топот ног и лязг железа сменились абсолютной, давящей тишиной. Затем исчез ветер. Запах пыли и собственного пота под латными воротниками испарился, уступив место сладкому, тошнотворному аромату лилий.
Рыцарь, бежавший первым — молодой парень с едва пробивающимся пушком над верхней губой, которого товарищи звали Реном, — внезапно обнаружил, что трава под его ногами стала мягкой и влажной. Он выбежал из поля полыни прямо на мраморный пол огромного собора.
Высокие готические своды терялись во мраке, который разгоняли тысячи свечей. Пламя их было абсолютно неподвижным, не давая тепла и не отбрасывая теней.
Рен остановился, тяжело дыша, переводя дух после долгого бега. Он обернулся, ожидая увидеть строй товарищей.
И замер.
Прямо перед ним, в десяти шагах, стоял другой паладин из его же ордена. Старший брат-целитель Бартоломью. Но Бартоломью смотрел на Рена без всякого благочестия. В руке целителя вместо кадила был зажат тяжелый кистень. Шипастый шар окутывало бледное, нездоровое свечение некромантии. — Еретик, — прошипел Бартоломью, занося оружие. — Ты впустил тьму в свое сердце!
Рен инстинктивно выставил щит. Кистень ударил в серебряную бляху. Раздался оглушительный звон, но Рен устоял. Адреналин хлынул в кровь. Бой начался.
То же самое происходило по всей линии атаки, которая теперь превратилась в огромную арену, ограниченную невидимыми стенами собора.
Магистр Илларион оказался на капитанском мостике горящего корабля. Небо над ним было цвета запекшейся крови, а из волн торчали черные плавники левиафанов. Перед ним стоял его первый помощник, держащий в руках ритуальный кинжал. — Капитан, нам нужен ваш компас, чтобы успокоить бурю! — кричал помощник, но в глазах его плескалось безумие. — Отдайте его добровольно, или мы вырвем ваши глаза!
Каждый из пятидесяти паладинов оказался в собственном персональном кошмаре. Священная роща превратилась в болото, полное кровососущих пиявок-пересмешниц. Чистое поле — в узкий коридор инквизиторской тюрьмы, где из соседних камер скалились лица их матерей, обвиняющих сыновей в предательстве.
Мечи рубили броню. Молнии срывались с пальцев боевых жрецов. Святая вода шипела, соприкасаясь с темной энергией, которой, как им казалось, были пропитаны их бывшие братья.
Они убивали друг друга.
Великолепно. Жестоко. Мастерски.
Опытнейший ветеран Грегор, чье лицо состояло из одних шрамов, парировал выпад юного послушника Люциана. Мальчик плакал, но продолжал атаковать, веря, что сражается с бесом, принявшим облик его наставника. Грегор обезоружил его, прижал коленом к земле и занес свой полуторный меч. — Прими Свет, мальчик, — прорычал Грегор, вкладывая в удар всю свою силу, чтобы даровать мальчишке быструю смерть.
Клинок вошел в тело. Боль была адской. Люциан захрипел, глядя в глаза учителю. По подбородку потекла кровавая пена. Грегор почувствовал, как теплая кровь брызнула ему на руки. Он отступил, вытаскивая лезвие. Тело мальчика на земле начало меняться. Плоть стекала с костей, словно воск, обнажая почерневшие суставы. Вместо лица юноши на Грегора смотрела ухмыляющаяся черепушка Иллариона. — Ты убил надежду, дурак, — проскрипел череп.
Грегор закричал и бросился прочь, спотыкаясь о тела павших товарищей, которые тоже начали стремительно разлагаться, превращая белый мраморный собор в склеп.
Время внутри иллюзии течет иначе. Психика воспринимает каждую мысль, каждое движение, каждый удар сердца как полноценное событие. Там нет ускоренной перемотки. Есть только настоящее.
Для паладинов прошла ночь. Они сидели среди трупов, истощенные, раненые, с переломанными костями и выгоревшей дотла маной. Утро принесло новых врагов — призраков их собственных грехов. Кто-то пытался молиться, но губы произносили лишь грязные ругательства. Кто-то искал воду, находя лишь лужи жидкого серебра, прожигающие горло.
Прошел день. Второй. Третий.
Белые плащи превратились в лохмотья, пропитанные кровью, грязью и собственным безумием. Мифриловые латы покрылись вмятинами и зазубринами. Меч Рена сломался у самой гарды, и теперь он душил Бартоломью голыми руками, рыча, как загнанный зверь, пока тот выдавливал ему глаза железными пальцами.
Они забыли, зачем пришли. Они забыли свои имена. Единственной реальностью осталась боль, усталость и необходимость убить соседа прежде, чем он убьет тебя. Три дня непрерывной резни, марша через гнойные топи чужих страхов и отчаяния. Три дня ада, уместившиеся в одну секунду объективного времени.
Дэн зевнул.
Настоящий, человеческий, широкий зевок, от которого на мгновение заложило уши. Он встал из-за стола. Механические часы на сукне снова пошли вперед, возвращая правильное течение секунд.
Он подошел к краю освещенного круга и шагнул во тьму. Чернота расступилась перед ним, образуя проход. Он спустился по невидимым ступеням — личный портал, связывающий кабинет и поверхность.
Когда он вышел наружу, солнце стояло в той же точке, что и минуту назад. Легкий ветерок шевелил сухую полынь.
Картина, представшая его глазам, была достойна кисти баталиста, склонного к мрачному юмору.
Пятьдесят паладинов лежали вповалку на сухой траве. Идеальное построение рассыпалось, превратившись в хаотичное кладбище. Белые плащи больше не казались символом чистоты — они были изодраны в клочья, покрыты слоем засохшей грязи и такого количества крови, что ткань приобрела ржавый оттенок.
Воины не двигались. Лишь грудные клетки судорожно вздымались. Они дышали, как вытащенные из воды рыбы.
Магистр Илларион лежал ничком, сжимая в правой руке рукоять своего меча. Ногти левой руки были содраны в мясо — он пытался процарапать себе путь сквозь иллюзорную каменную стену, преградившую ему дорогу к победе. Рядом с ним застыл гигант Грегор. Его шлем валялся в стороне, волосы стояли дыбом, а единственный зрячий глаз закатился так, что виднелись только белки. Из его рта тянулась ниточка слюны, смешанной с пеной.
Самый юный из них, Рен, все еще конвульсивно дергал ногой, пытаясь нанести последний удар невидимому врагу. Его пальцы были сжаты так сильно, что кости ладони затрещали, когда Дэн присел рядом на корточки.
Дэн наклонил голову, рассматривая лицо парня. Ресницы мальчика слиплись от соли и слез. Губы беззвучно шептали молитву изгнания.
— Три дня, — тихо сказал Дэн, обращаясь скорее к ветру, чем к умирающему сознанию паладина. — Целых три дня борьбы за идею. Какой невероятный расход духовной энергии. Ваша вера впечатляет. Почти так же сильно, как ваша глупость.
Он выпрямился. Посмотрел на горизонт. Где-то там, за грядой холмов, находилась столица. Там Элиан де Корвин сейчас наверняка читает доклад о внезапном исчезновении авангарда Святого Воинства. Он будет гадать, сожрал ли их демон или призвал древний бог. Он никогда не догадается, что они просто слишком громко топали.
Дэн перевел взгляд на ближайшего рыцаря. Тот вдруг резко вдохнул, его глаза фокусировались. Взгляд метнулся к фигуре в сером костюме. В этом взгляде не было ненависти. Там была пустота глубокого колодца, на дне которого навсегда остался крик. Рыцаря вырвало желчью.
— Вам лучше остаться здесь, — посоветовал Дэн, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ближайшая деревня в пяти милях. Если доползете до заката, крестьяне, возможно, дадут вам воды. Хотя… учитывая ваше нынешнее духовное состояние, освященная вода вызовет у вас химические ожоги третьей степени. Обычная грязь подойдет лучше.
Он развернулся. Его сапоги безупречно чистого темно-синего цвета не примяли ни одной травинки.
— Ах да, — бросил он через плечо, уже растворяясь в воздухе, становясь частью дрожащего марева над раскаленной землей. — Илларион. Когда будешь исповедоваться Папе, скажи, что Анти-Создатель просил передать: пусть пришлют кого-нибудь поинтереснее. Мне начинает надоедать эта репертуарная классика. Скучно.
Последнее слово растаяло в горячем воздухе вместе с ним.
Вернувшись в подземный архив, Дэн плеснул в бокал немного янтарного бренди из бутылки, которой насчитывалось двести лет. Алкоголь не пьянил его в привычном смысле — печень давно перестала участвовать в процессе метаболизма таким образом, — но вкус оставался восхитительным. Химическая симфония дуба, винограда и времени.
Он сел в кресло. Скука вернулась, навалилась тяжелым шерстяным одеялом.
Проблема силы уровня Дэна заключалась в ее абсолютности. Когда ты можешь переписать законы физики движением брови, мир теряет текстуру. Горячий чай перестает обжигать, потому что ты знаешь точную температуру кипения каждой молекулы. Женская красота перестает волновать, потому что ты видишь структуру коллагена под кожей и дату, когда гравитация победит эту красоту, оттянув черты лица к ключицам. Тайны перестают интриговать, потому что замки открываются сами собой, стоит лишь прочитать вибрации металла.
Люди ищут власти, чтобы избавиться от страха. Дэн получил власть и обнаружил, что избавился от всего остального. Включая саму жизнь.
Раздался тихий мелодичный звон. Один из бронзовых колокольчиков, расставленных на специальной полке вдоль стены, качнулся сам по себе. Сигнальная система. Кто-то входил в зону архива без разрешения. Причем кто-то достаточно сильный, чтобы заставить вибрировать сплав, настроенный на частоту императорской крови.
Дэн не повернул головы. Он лишь коснулся поверхности стола, и одна из плит паркета ушла вниз, открывая небольшую нишу. Внутри лежал пистолет. Громоздкое, чудовищное устройство имперских оружейников. Ствол длиной в локоть, барабан на шесть камор, заряженных особыми кристаллами — прессованной эссенцией боли, извлеченной из сердец еретиков. Оружие, способное разорвать связь души с телом даже у существа вроде него. Крайняя мера. Признание поражения логики перед грубой силой уничтожения.
— Оставь игрушку в покое, Писарь, — раздался из темноты знакомый голос с металлическими нотками. — Я знаю, что твой палец быстрее мысли, но сегодня я пришел пить, а не умирать.
Из черного угла выступил Элиан де Корвин. Его черный плащ сливался с мраком архива, делая фигуру разведчика почти бестелесной. В руках он держал бутылку вина. Темного стекла, без этикетки.
— Ты испортил мне статистику потерь личного состава, — сказал Элиан, подходя к столу и ставя бутылку между ними. — Орден Света требует созыва Высшего Синода. Они утверждают, что ты проклял их земли бесплодием. Судя по тому, что половина выживших мочится кровью, а вторая половина сошла с ума, теологически они недалеки от истины.
— Им нужно чаще менять портных, — отозвался Дэн. — Серебряная нить в подкладке их плащей вступает в реакцию с потом и вызывает паранойю. Я просто помог проявиться симптомам.
Элиан усмехнулся и достал из рукава два тяжелых стеклянных бокала. Поставил их рядом с бутылкой. — Открой, — кивнул он на вино.
Дэн посмотрел на бутылку. Пробка не поддалась бы обычному штопору — она была запечатана магией Дома Корвинов.
Дэн дунул на нее. Пробка с хлопком вылетела и ударилась о низкий свод потолка, оставив на камне крошечную выщерблину.
Элиан принюхался к горлышку. — Виноградник сгорел в год Великого мора. Хороший урожай. Выпьем?
— Я не нуждаюсь в жидкости, — напомнил Дэн.
— Зато я нуждаюсь в компании того, кто понимает масштаб трагедии, — Элиан наполнил оба бокала. Рубиновая жидкость маслянисто стекала по стенкам. — Трагедии обладания всем этим.
Разведчик поднял свой бокал. Багровый цвет вина странно преломлялся в свете хрустальной люстры, окрашивая лицо аристократа в цвет свежей раны.
— Знаешь, почему я прихожу сюда, когда империя начинает трещать по швам? — спросил Элиан, сделав глоток. — Не ради твоих отчетов. Ради твоей скуки. Она заразительна. После разговора с тобой мои собственные проблемы кажутся такими… живыми. Теплыми. Я боюсь однажды проснуться и почувствовать то же, что чувствуешь ты. Холод камня. Вечность.
Дэн взял свой бокал. Он согрел стекло в пальцах, хотя температура напитка оставалась неизменной.
— Вечность переоценивают, — сказал он. — Это просто очень длинная прямая дорога без поворотов. Сначала тебе интересно разглядывать камни на обочине. Потом ты запоминаешь каждый камень. Потом ты понимаешь, что пейзаж не изменится до самого горизонта. Единственное спасение — начать самому перекладывать эти камни. Создавать искусственные препятствия. Искусственный интерес.
— Например, натравливать мангустов на крыс в зернохранилищах? — усмехнулся Элиан.
— Например, наблюдать, как пятьдесят фанатиков режут друг друга из-за дурного сна, — спокойно ответил Дэн. Его красные глаза смотрели сквозь разведчика. — Это было занятно первые несколько часов субъективного времени. Пока они использовали стандартные тактики. Но к третьему дню их воображения хватило только на то, чтобы пытаться перегрызть друг другу глотки зубами. Примитивизм млекопитающих удручает. Ни одного интересного концепта. Никакой диалектики насилия.
Элиан долго молчал, крутя бокал в пальцах. Вино оставляло на стекле тонкие ножки. — Что ты такое, Дэн? — наконец спросил он тихо. Вопрос, который задавали сотни людей на протяжении сотен лет. Вопрос, всегда звучащий в этой комнате впервые. — Архив говорит, что ты появился в налоговых ведомостях Западного побережья около трехсот лет назад. До этого — ничего. Ни свидетельства о рождении, ни записи в церковных книгах. Просто имя. Появившееся сразу с должностью старшего писаря.
— Я ошибка округления, — пожал плечами Дэн. — Суммарная погрешность вселенной. Когда Бог — или та слепая сила, что создала этот пузырь реальности — писал уравнение существования, он забыл перенести единицу. Или поставил лишнюю запятую. Я — результат деления на ноль. Меня не должно существовать, поэтому существующие правила на меня не распространяются. Я могу стоять на месте, пока весь мир вращается вокруг. Могу остановить падение яблока. Могу убедить человека, что небо зеленое, и он выбросится из окна, доказывая это. Потому что для мира я — системный сбой. Вирус в коде творения.
— Удобно, — кивнул Элиан. — Но ужасающе одиноко.
— Одиночество подразумевает ожидание другого, — возразил Дэн. — Я никого не жду. Я веду учет.
Элиан одним махом допил вино. Подошел к полке с сигнальными колокольчиками. Провел пальцем по ряду меди. — Северная кампания готова? — спросил он, меняя тему. Голос снова стал жестким, деловым. — Князь Степи собирает орду. Наши лазутчики докладывают о шаманах, призывающих песчаных элементалей.
— Орда развалится сама, — Дэн поднялся и прошел к дальнему стеллажу. Он провел рукой по корешкам кожаных папок. — Эпидемия сибирской язвы среди их лошадей начнется через две недели. Без кавалерии степняки — просто толпа голодных кочевников. Но…
Он остановился. Достал тонкую папку синего цвета.
— Но есть фактор Х, — продолжил Дэн. — Имя: Ярослав. Титул: бастард покойного князя Владимира. Амбиции: неограниченные. Интеллект: выше среднего. Вера: нулевая. Такие люди опасны. Он не поведет орду в лобовую атаку на наши легионы. Он наймет флот пиратов, обойдет побережье по мелководью и высадится прямо в Летнем саду императора. Пока мы будем жечь степь, он выпотрошит казну.
Элиан напрягся. Вся его вальяжность слетела в одно мгновение. — Насколько высока вероятность?
— Сорок процентов, — ответил Дэн. — Растет с каждым часом. Бастард только что купил карту подземных рек у контрабандистов Южного порта. Мой человек в окружении торговца передал весточку. Карта подлинная.
— Мы можем перехватить корабль?
— Можем. Потеряем эскадру. Пиратов слишком много, а наш флот разбросан по южным рубежам. Классическая военная математика говорит «нет».
Элиан сжал кулаки.
Дэн вернулся к столу. Положил синюю папку прямо поверх механических часов.
— Но математику можно обмануть, — сказал он мягко. — Если изменить начальные условия задачи. Пусть бастард доберется до столицы. Пусть он войдет в тронный зал. Пусть приставит кинжал к горлу императора.
— Ты предлагаешь сдать город? — прошипел Элиан. — Предательство короны?
— Я предлагаю идеальный сценарий государственного переворота, — улыбнулся Дэн. Впервые за весь вечер его улыбка затронула не только губы, но и глаза, прогнав оттуда ледяную пустоту. — Мы позволим ему стать героем. Спасителем отечества. Мы сделаем так, что именно его рука уберет нынешнего, впавшего в маразм императора. Народ будет носить его на руках. Сенат падет ниц. А на следующий день после коронации новый император Ярослав подпишет указ о создании Министерства Прогнозирования. И возглавлю его я.
Элиан смотрел на него во все глаза. В голове главы разведки происходил стремительный пересчет вероятностей. Каждая новая цифра вела к одному и тому же выводу: стабильности империи на ближайшие пятьдесят лет.
— Ты хочешь посадить на трон братоубийцу, — выдохнул Элиан.
— Я хочу посадить на трон инструмент, — поправил Дэн. — Инструмент должен быть острым, амбициозным и обязанным тебе жизнью. Наш нынешний правитель мягок. Он верит в милосердие. Милосердие — это роскошь, которую может позволить себе процветающая республика. Империя на грани распада нуждается в хирурге с плохой наследственностью и отсутствием рефлексии.
Дэн открыл синюю папку. Внутри лежал всего один лист бумаги, заполненный убористым, каллиграфическим почерком.
— Подготовь отряд моих личных аудиторов, — сказал Дэн, беря перо. — Облачите их в одежды наемников Серого Братства. Пусть встретят корабль бастарда в дельте реки. И проследи, чтобы яд, которым смазают кинжал Ярослава, действовал быстро, но не смертельно. Нам понадобится старый император живым, чтобы он успел отречься в пользу внука… то есть, в пользу победителя.
Элиан молча взял протянутую ручку. В глубине его глаз боролись ужас и восхищение. Он только что заглянул в чертежи будущего, написанные человеком, для которого судьбы миллионов были лишь цифрами в колонках дебета и кредита.
— Иногда мне кажется, — тихо произнес глава разведки, расписываясь внизу документа, — что Орден Света был отчасти прав. Ты действительно Антихрист. Только ты пришел не разрушать. Ты пришел наводить порядок.
— Порядок — самая жестокая форма хаоса, — ответил Дэн, забирая подписанный приказ. — В хаосе хотя бы весело. А в идеальном порядке всегда царит мертвая, абсолютная скука.
Он свернул бумагу в трубку и постучал ею по столу, выравнивая края.
Красное свечение в его глазах на мгновение вспыхнуло чуть ярче, отражая свет хрустальной люстры. Впереди маячила большая игра. Шахматная партия, где фигурами будут служить армии, династии и целые народы.
Это обещало занять его внимание примерно на полгода. Возможно, на целый год, если бастард окажется хоть сколько-нибудь талантливым игроком.
На целых двенадцать месяцев Дэн мог забыть о том, каково это — чувствовать тяжесть собственного бытия. Он снова окунется в любимую работу. В расчеты. В манипуляции. В холодное, отстраненное созидание чужой гибели ради абстрактной цифры эффективности.
Он отложил папку и снова взялся за бокал. Вкус бренди оставался великолепным. Но даже он постепенно становился просто набором химических формул на языке.
Скука — цена абсолютного зрения. И платить ее приходилось вечно.
Дэн закрыл глаза, позволяя темноте архива заполнить сознание. Он начал просчитывать логистику переброски отряда фальшивых наемников, попутно составляя в уме меню обеда на следующую среду. Жизнь продолжалась. Вернее, ее безупречно организованная симуляция.