- -
- 100%
- +
— Дети, — эхом отозвалась Мария, и в её голосе дрогнула слеза. — Я никогда не позволяла себе думать о детях. Для меня материнство всегда было синонимом страдания Евы. — Материнство — это созидание, — возразил Алексей. — Такое же, как мое. Только материал другой. Бессмертный.
— Ты видишь во мне мать своих детей? — в её вопросе послышалось недоверие и странная надежда.
— Я вижу в тебе женщину, способную вырастить целый лес там, где другие видят только камни, — ответил он. — Ты заботишься даже о тех, кто хочет твоей смерти. Это сила матери.
Мария повернулась в его руках, оказавшись с ним лицом к лицу на узком топчане. Было тесно, неудобно, локоть Алексея упирался в какую-то железку, брошенную на полу, но впервые за долгое время он почувствовал абсолютный покой.
— Ты слишком хорошо обо мне думаешь, — прошептала она, касаясь кончиками пальцев его заросшей щетиной щеки. — Ты не видел, как я радовалась, когда та болтливая жена пекаря поскользнулась в грязи на прошлой неделе. Я пожелала ей сломать ногу только за то, что она назвала меня гордячкой.
— Значит, ты настоящая, — улыбнулся Алексей в темноте. — Святые не ломают ног сплетницам. Им вообще плевать на сплетниц. Боятся только живые.
— Я очень боюсь, Алексей, — призналась она, прижимаясь теснее, ища тепло. — Боюсь, что когда светильник будет готов, ты посмотришь на него, скажешь «спасибо» и забудешь меня. Вернешься к своему огню, а я — к своим свечам. И эта ночь останется просто сном, вызванным парами ртути.
Алексей взял её ладонь и прижал к своей груди, туда, где сердце билось ровно и мощно. — Чувствуешь? Пока оно бьется, ты реальна. Металл заржавеет. Собор могут снести. Догмы изменятся. Но химия того, что происходит между нами, когда мы вместе... это нельзя аннулировать указом епископа. Это навсегда вплавлено в нашу кровь.
Мария ничего не ответила. Вместо слов она нашла его губы в темноте. На этот раз поцелуй был долгим, исследующим. Без спешки, без отчаяния. Так читают любимую книгу перед тем, как вернуть её в библиотеку навсегда.
Сон подкрался незаметно, опутывая их своими сетями. Усталость, накопленная за недели нечеловеческого напряжения, победила страх. Последней мыслью Марии, прежде чем тьма окончательно поглотила сознание, было то, что если это и есть грех, то небеса создали удивительно приятный способ отправиться в преисподнюю.
Алексей проснулся от холода. Топчан был пуст. Сквозь щели в ставнях пробивался серый, безжизненный свет раннего утра. Плащ, которым он укрывался, валялся на полу. На подушке, где недавно покоилась голова Марии, осталась лишь вмятина да слабый, почти выветрившийся аромат сухих розмариновых веточек.
Она ушла, как всегда уходила — бесшумно, оставив после себя лишь ощущение потери и фантомное тепло на коже.
Алексей сел, потирая затекшую шею. Всё тело ныло от сна в неудобной позе. Голова была тяжелой, но мысли — пугающе ясными. Он посмотрел на свои руки. Мозоли, грязь, въевшаяся металлическая пыль. Рядом с его грубостью она казалась особенно эфемерной, ангелом, случайно задержавшимся в мире людей.
Он встал, подошел к бадье с ледяной водой и плеснул в лицо, прогоняя остатки сна и нежности. Впереди был день. Самый важный день. День последней битвы с металлом.
Весь день Алексей не поднимал головы от работы. Он забыл про еду. Мир сузился до размеров верстака. Филигрань виноградной лозы требовала микроскопической точности. Один неверный удар резцом — и тонкая серебряная нить лопнет, отправляя десятки часов труда в корзину с браком.
Серебро сопротивлялось. Оно плавилось неохотно, пузырилось, выдавая скрытые примеси. Алексей проклинал рудокопов, выплавщиков и собственную усталость. Но всякий раз, когда злость готова была заставить его швырнуть заготовку в стену, он вспоминанил тихий голос Марии: «Металл имеет свою душу. Если слушать внимательно...»
Он останавливался. Закрывал глаза. Делал глубокий вдох. И слушал песню расплава.
К закату чаша была закончена. Она лежала на асбестовой ткани, дыша остаточным жаром. Серебряная, покрытая сложной вязью, внутри которой прятались символы, понятные только двоим: искаженный крест теней и ветвь, тянущаяся вверх вопреки гравитации.
Алексей рухнул на скамью, чувствуя, как комната медленно вращается вокруг него. Он достиг предела. Еще немного, и лихорадка уложит его в постель на неделю.
Скрип двери он услышал не сразу. Сначала пришел запах — волна свежего воздуха, вымывшая из кузницы духоту, и следом за ним — знакомый, сводящий с ума аромат церковных благовоний.
Мария вошла одетая для улицы. На ней была плотная дорожная накидка с капюшоном, а в руке — небольшая кожаная сумка.
Она остановилась, глядя на плод его трудов. Свет догорающего дня из окна падал на металл, и казалось, что серебряная чаша светится изнутри собственным светом.
— Она... совершенна, — выдохнула Мария. — Я знала, что ты справишься, но это... это превосходит любую молитву.
— Она тяжелая, — прохрипел Алексей. Горло пересохло. — Придется укреплять цепь.
Мария подошла к нему. Она опустилась на колени рядом со скамьей, так что их лица оказались на одном уровне. Сумка упала на пол с мягким стуком. — Тебе нужно поесть, — сказала она, доставая из сумки завернутый в холстину пирог. — И поспать в настоящей постели. Хотя бы три часа.
— Времени нет, — мотнул головой Алексей. — Завтра шлифовка...
— Завтра шлифовку сделает подмастерье старого Йозефа, — твердо перебила она. — Я договорилась. Ты отдал им эскиз процесса. А ты... ты никуда не пойдешь из этой кузницы ближайшие сутки. Будешь спать, пить бульон и восстанавливать силы. Это приказ.
Тон, которым это было сказано, не допускал возражений. Священница вернулась в роль куратора проекта, взяв ответственность на себя.
Алексей смотрел на неё, на строго сведенные брови и решительно поджатые губы. И тут он заметил деталь, от которой холодный ком подкатил к желудку. На шее Марии, поверх строгого ворота платья, алела свежая полоса. След от грубой веревки власяницы, которую она носила под одеждой, умерщвляя плоть.
Он вспомнил её слова вчерашней ночью: «Я хочу чувствовать Бога через боль, радость, желание творить». А затем увидел реальность: она истязала себя ремнями и цепями, чтобы заслужить право любить его тайком в холодной кузнице. Абсурдность и жестокость этой жертвы обрушились на него гранитной плитой.
— Сними это, — его голос прозвучал неожиданно властно. Он указал на красную полосу на её шее.
Мария инстинктивно подняла руку, пряча след. — Это моя епитимья. За мои мысли. За слабость...
— Твоя слабость держит этот город от сумасшествия, — прорычал Алексей, вставая. Его рост навис над ней угрожающей скалой. — Твоя слабость дает надежду сиротам. Сними эти орудия пыток. Прямо сейчас.
Мария смотрела на него расширенными от изумления глазами. Никто и никогда не говорил с ней в таком тоне. Ни епископ, ни настоятельница. — Алексей, я...
— Ты принадлежишь мне в те минуты, когда переступаешь порог этой двери, — отрезал он. — А я не люблю, когда трогают моё. И я не буду делить тебя с плетками и веригами. Если Богу нужна твоя боль, пусть он сам придет и заберет её. А пока ты здесь — ты будешь живой.
Он шагнул вперед. Мария не отступила. Между ними повисло электричество. Это был бунт. Открытый, дерзкий вызов всему устройству её мира. Кузнец диктовал условия священнице. Раб брал верх над господином.
Медленно, очень медленно, Мария подняла тонкие руки к воротнику. Раздался сухой треск разрываемых нитей. Она развязала хитрые узлы самодельной сбруи. Тяжелая веревка с узелками, врезавшимися в кожу, и металлические цепи звякнули, упав на каменный пол. Звук показался Алексею погребальным звоном по её старой жизни.
Под накидкой обнаружилась простая льняная рубаха. Белая, чистая. Спина её была исполосована тонкими красными линиями — недавние удары кожаной дисциплины оставили свой след.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.