Небо над станцией "Надежда"

Инстинкт самосохранения — древний, рептильный, могучий — сработал быстрее разума, быстрее логического анализа, быстрее моральных оценок. Прежде чем он успел осознать, что делает, Серёга метнулся обратно, словно загнанная крыса, в спасительную, прохладную тень подъезда. Он прижался спиной к холодной, шершавой бетонной стене так сильно, будто хотел врасти в неё, слиться с ней, стать частью этой бездушной конструкции, лишь бы остаться незамеченным. Пульс грохотал где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, сердце колотилось о рёбра с такой силой, что, казалось, его удары эхом разносятся по всему парадному, выдавая его убежище с головой. Дышать приходилось ртом, короткими, паническими всхлипами. Он понимал, что это значит, понимал с кристальной, леденящей душу ясностью, которая приходит только в моменты настоящей опасности. Ему двадцать пять лет. Он находится в отличной физической форме, даже несмотря на ранение. Он здоров. И он годен. По всем законам военного времени, которые, судя по всему, уже вступили в силу, принятые где-то в подземном бункерном командном центре за те несколько часов, что мир неудержимо катился в огненную бездну, он — идеальный кандидат на призыв. Ходячий ресурс. Цифра в разнарядке. И если его заметят сейчас, если схватят, если посадят в этот крытый грузовик и увезут на сборный пункт — всё будет кончено навсегда. Не будет второго шанса, не будет возможности исправить ошибку. Аня останется одна, беспомощная, в руках тех, кто её похитил — кто бы они ни были, террористы, мародёры или кто-то ещё страшнее — и он никогда не узнает, что с ней стало. Никогда не увидит её улыбки, не услышит её голоса, не сможет прийти на помощь. Эта мысль была невыносимее страха смерти, она обожгла его изнутри, как раскалённый прут, и придала сил.

Он осторожно, миллиметр за миллиметром, задерживая дыхание, выглянул из-за дверного косяка. Действие разворачивалось как на медленной, мучительно-детальной съёмке. Патруль уже загрузил босого мужчину в армейский грузовик «Урал-4322» — грязно-зелёную махину с брезентовым верхом, который стоял, блокируя выезд из двора, под аркой, ведущей на проспект. Задний борт был откинут, и в тёмном чреве кузова виднелись смутные фигуры таких же гражданских. Теперь двое солдат, чётко переставляя тяжёлые ботинки по разбитому асфальту, направлялись к его подъезду. Их шаги, гулкие и ритмичные, отдавались в висках Серёги похоронным маршем. От них веяло неотвратимостью, спокойной, уверенной силой государственной машины, которая не знает сомнений и исключений. Третий, тот, что со сканером, остался у кабины грузовика, что-то скупо и отрывисто докладывая по рации, прижимая ларингофон к горлу. Что делать? Бежать? Инстинкт кричал «беги», но разум холодно оценивал обстановку. Куда бежать? Двор был замкнут со всех сторон высотными корпусами, единственный выезд наглухо перекрыт бронетехникой, которая смотрела на него фарами-глазами. Лестница вела только наверх, на технический этаж, а оттуда на крышу — но крыша была бы ловушкой, бетонным мешком без выхода. Прыгать с двадцатого этажа — способ гарантированного самоубийства. Оставалось одно — идти вперёд, как на эшафот, и попытаться воззвать к разуму, к человечности, попытаться объяснить, доказать, что у него особая ситуация, что он не просто «единица призывного ресурса», что ему нужна отсрочка. Он же специалист, ценный кадр, он работает на оборонку, в конце концов, его мозги сейчас нужнее в тылу, чем его тело в окопе! В его сознании всплыли лекции по гражданской обороне, статьи из корпоративного вестника, где писали о «бронировании ключевых IT-специалистов». Они должны понять. Они обязаны. Другого выхода просто нет.

Собрав в кулак всю свою волю, всю решимость, которую он мог найти в опустошённой душе, он вышел из подъезда, медленно, плавно, подняв руки с раскрытыми ладонями, демонстрируя, что он не вооружён и не представляет угрозы. Это был жест капитуляции, но не поражения. Браслет Ани, этот крошечный ободок, который хранил тепло её кожи и запах её духов, он успел незаметно переложить во внутренний, потайной карман рубашки, поближе к сердцу. И теперь он жёг ему грудь, словно раскалённый уголёк или маленький талисман, который и причинял боль, и давал силы.

— Стой! Руки держи так! Не опускать! — резкий, металлический голос, усиленный динамиками тактического шлема и искажённый до неузнаваемости, хлестнул по нервам, как бич. Солдаты отреагировали молниеносно и синхронно, с отработанной до автоматизма чёткостью: короткоствольные автоматы мгновенно взлетели вверх, и две алые, колючие точки лазерных целеуказателей, слегка подрагивая, упёрлись ему точно в центр груди. Серёга замер как вкопанный, чувствуя, как по позвоночнику стекает струйка ледяного, липкого пота. Он буквально кожей ощущал прикосновение этих маленьких красных звёздочек, каждая из которых могла в следующую секунду превратиться в кусочек раскалённого свинца.

— Я гражданский! — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, уверенно, но он предательски сел, охрипнув от нервного напряжения. — Я без оружия! Мне нужна помощь! Мою девушку похитили, она пропала, вы понимаете? Мне срочно нужно её найти, она в опасности, я...

— Заткнись! — грубо оборвал его первый солдат, тот, что был ближе, резко взмахнув стволом автомата. Голос его, пробиваясь сквозь электронные фильтры, звучал молодо, почти по-мальчишески, но в нём слышалось такое напряжение, такое запредельное нервное возбуждение, что спорить с ним было смертельно опасно. — Документы! Быстро!

— У меня нет с собой, слушайте, все мои данные в нейроинтерфейсе, в облаке, но сеть упала, я не могу к ним получить доступ... — начал торопливо объяснять Серёга, понимая, как жалко и неубедительно это звучит в условиях, когда привычный цифровой мир рухнул, но тут осёкся, потому что заметил краем глаза движение в том подъезде, который патруль только что покинул. Оттуда вышли ещё двое военных. Они вели под руки, почти волокли по земле, пожилую женщину с пятого этажа — ту самую тихую, сгорбленную старушку-божий одуванчик, которую он знал в лицо и которая каждое утро, в любую погоду, выносила во двор тарелку с кормом для бездомных кошек. Сейчас её лицо было залито слезами, морщинистое, беспомощное, она что-то тихо и монотонно причитала, прижимая к груди старую, потертую иконку. Её тоже вели к грузовику. Бабушку. Этот образ — кошатницу, которую тащат как преступницу — произвёл на Серёгу парализующее впечатление. Значит, не разбирают никого. Значит, разнарядка на всех.

— Какая, к чёрту, девушка, пацан? Ты что, с луны свалился? — второй солдат, тот самый, что держал сканер, уже подошёл вплотную, и от него пахло потом, оружейной смазкой и чем-то горьким, похожим на пороховые газы. Без каких-либо церемоний и объяснений он прижал пластиковую пластину сканера к виску Серёги, грубо ткнув ею в висок. Тот почувствовал лёгкое, чуть болезненное покалывание — это устройство считывало его биометрию, пробивая отпечатки пальцев и рисунок радужки по каким-то автономным, защищённым базам данных, не зависящим от общей гражданской сети. — Война, пацан. Ты глаза разуй, посмотри вокруг! Видишь, что творится? Небо горит, земля дрожит! Никаких «мне нужно» больше нет. Теперь всем нужно только одно — выжить. И Родину защищать. Это твоя новая реальность, привыкай.

— Послушайте! — Серёга сделал ещё одну, отчаянную попытку. Он попытался говорить спокойно, рассудительно, как на деловых переговорах, но голос предательски сорвался на фальцет, выдавая его панику. — Я не просто гражданский. Я IT-специалист высокой квалификации, архитектор нейросетей, я ведущий разработчик в проекте «Сколково-Тех»! У меня должна быть бронь от призыва, понимаете? Это стратегическая отрасль! Я могу быть полезен Родине не в окопе с автоматом, а в серверной, восстанавливая систему управления и связи! Я принесу больше пользы...

Солдат со сканером, который до этого действовал механически, как автомат, вдруг остановился, убрал прибор и медленно, с какой-то усталой театральностью, поднял забрало шлема. Серёга вздрогнул, встретившись взглядом с этими глазами. На него смотрели не бездушные линзы, а усталые, воспалённые, красные от недосыпа глаза человека, который за последние часы видел столько смертей, крови и разрушений, что чужая личная драма, чужая потерянная девушка, перестала для него существовать как что-то значимое. Это были глаза человека, который уже прошёл свою точку невозврата и сжёг за собой все мосты с прошлой, мирной жизнью.

— Сергей Андреевич Волков, 2005 года рождения. Двадцать пять лет, — прочитал он с экрана планшета монотонным, лишённым интонаций голосом, словно зачитывая приговор. — Категория годности А1. Абсолютно здоров. Бронь? — он криво, горько усмехнулся, отчего его обветренные губы треснули ещё сильнее. — Не смеши меня, пацан. Приказ о всеобщей мобилизации подписан около часа назад. Вся твоя «бронь», всё твоё элитное «Сколково» сейчас в подвалах глубокого залегания сидит, если вообще ещё цело и не разбомблено. Твои начальники сейчас себе бронь выписывают, а не тебе. Ты — мужчина призывного возраста, физически здоров, категория А1, мечта военкома. А значит, ты сейчас поедешь с нами. Без вариантов, без разговоров, без истерик. Всё, точка.

— Да вы не понимаете! — отчаяние, смешанное с яростью, захлестнуло его с головой, смывая остатки самоконтроля. Серёга рванулся, пытаясь вырвать руку из цепкого, словно стальной капкан, захвата солдата, но тот мгновенно, профессиональным движением заломил её за спину в болевом приёме, выворачивая кисть под неестественным углом. Острая, пронзительная боль пронзила раненое предплечье, заставив его вскрикнуть и прикусить губу до крови. — Её похитили! У меня доказательства есть, вот, браслет её! Я могу показать! Дайте мне хотя бы сутки! Всего одни сутки! Я найду её и сам, добровольно, приду в военкомат, клянусь вам! Дайте мне шанс!

— Сутки? — солдат с усталыми глазами снова горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся скорбь человека, который уже лишился всего. Он покачал головой, и его голос стал чуть тише, почти человеческим, но от этого ещё более жутким. — Сутки... У нас самих семей нет, пацан. У меня жена в Мытищах, и связи с ней нет с полудня. Ни голоса, ни сообщения. Думаешь, мне её не хочется найти, не хочется бросить всё и побежать туда, расталкивая всех локтями? Все хотят. У каждого здесь, — он ткнул пальцем в свою грудь, — своя боль и своя надежда. Но приказ есть приказ. Мы на службе. Грузите его. Немедленно.

Его потащили к грузовику, грубо, не церемонясь, волоча ногами по разбитому асфальту. Серёга упирался, брыкался, кричал, пытался объяснить, но его слова тонули в нарастающем, вибрирующем гуле, который заполнил всё пространство. Где-то совсем рядом, кажется, прямо над крышами домов, на бреющем полёте снова пронеслись истребители, и их чудовищный, разрывающий барабанные перепонки рёв перекрыл все звуки, сделав его крики беззвучной пантомимой отчаяния. Он чувствовал, как реальность ускользает, как его личная жизнь, его воля, его святая миссия спасти Аню, рассыпаются в прах под натиском безликой, безжалостной, многотысячетонной государственной машины. Это было чувство абсолютного, экзистенциального бессилия. У арки он увидел, как в тёмный кузов «Урала» уже без всяких церемоний забросили и ту самую плачущую кошатницу с пятого этажа, и ещё несколько человек, которых выволокли из соседних домов — молодых и старых, испуганных и апатичных, мужчин и женщин. Военная машина, перемалывая людей, не делала различий по возрасту и полу, она была слепа и всеядна.

— Аня! — закричал он в отчаянии, вложив в этот крик всю свою боль и всё своё бессилие, когда его, словно мешок с картошкой, сильными руками перевалили через высокий металлический борт грузовика. Он тяжело рухнул на жёсткую, неструганую деревянную скамейку, больно ударившись плечом и копчиком. В кузове царил полумрак, пахло бензином, старой резиной и человеческим страхом. Рядом с ним, плечом к плечу, сидели такие же, как он — растерянные, помятые, с широко распахнутыми от шока глазами, ничего не понимающие гражданские люди, вырванные из привычной жизни в одно мгновение. Кто-то из женщин тихо, взахлёб плакал, прижимая к лицу носовой платок, какая-то старуха в рваном плаще монотонно шептала молитву, перебирая чётки, а один молодой парень в дорогом, но грязном пальто просто сидел, безучастно уставившись в одну точку на брезентовой стене пустыми, остекленевшими глазами, в которых не осталось ничего, кроме пустоты. Тяжёлый, пахнущий пылью и выхлопными газами брезентовый полог задёрнули, отрезав их от внешнего мира, и кузов погрузился в тревожный, колышущийся при каждом толчке полумрак. Лязгнула задвижка снаружи. Ловушка захлопнулась.

Серёга, превозмогая пульсирующую боль в ушибленном плече и жгучую, ноющую боль в раненой руке, которую тот солдат чуть не вырвал из сустава, медленно, с трудом сел, привалившись ноющей спиной к холодному, вибрирующему металлическому борту. Грузовик взревел мощным дизельным двигателем и, дёрнувшись всем корпусом так, что все сидящие повалились друг на друга, начал движение. Колонна, тяжело переваливаясь на ухабах и перемалывая гусеницами обломки, направлялась к сборному пункту. Куда именно — не знал никто из находящихся в кузове. Может быть, на восток, в тыловые лагеря, для формирования новых частей и хоть какого-то обучения. А может быть, сразу на передовую, навстречу канонаде, затыкать бреши в дышащей на ладан обороне, брошенными как пушечное мясо. От этой мысли веяло ледяным холодом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.