Отражение в пустоте

Глава 2. Чужая частота

Сознание возвращалось к Артёму медленно, неохотно, толчками, словно он всплывал с многокилометровой глубины на поверхность, преодолевая чудовищное давление толщи воды. Первым ощущением, пробившимся сквозь плотную пелену забытья, была боль — тупая, пульсирующая, растекающаяся от затылка по всей черепной коробке, как круги от брошенного в стоячую воду камня. Затем пришли звуки: монотонное, убаюкивающее гудение насосов системы жизнеобеспечения, ритмичное попискивание аварийного медицинского монитора, фиксировавшего его жизненные показатели, и где-то совсем рядом — частое, прерывистое дыхание Анастасии, сбивающееся на всхлипы, которые она отчаянно пыталась подавить.

Он попробовал разлепить веки, и это простое действие далось ему с огромным трудом, словно они были склеены суперклеем или прихвачены тонкой корочкой запёкшейся крови. Перед глазами всё расплывалось, предметы двоились и троились, окрашиваясь в неестественные, болезненные оттенки багрового и фиолетового. Сквозь эту мутную пелену он сумел разглядеть нависающий над ним потолок спасательной каюты с потеками конденсата на стыках теплоизоляционных панелей и тусклую аварийную лампу, которая ритмично мигала, отбрасывая на переборки пляшущие тени. Пахло всё так же — озоном, горелым пластиком и чем-то ещё, новым, неприятным: металлическим запахом свежей крови, которая, судя по липкому ощущению на виске, была его собственной.

— Артём! — голос Анастасии, хриплый и надтреснутый, ворвался в его сознание, вырывая из цепких объятий полуобморочного состояния. — Артём, ты меня слышишь? Очнись! Ну же, давай, возвращайся ко мне!

Он попытался ответить, но из пересохшего горла вырвался лишь невнятный, сиплый хрип, больше похожий на карканье простуженной вороны. Язык во рту казался чужим, распухшим и неповоротливым, как кусок войлока, а губы спеклись до такой степени, что любое движение вызывало болезненные трещины на пересохшей коже. Он предпринял ещё одну попытку, сфокусировав всё своё внимание и волю на простейшей задаче — произнести хотя бы одно слово.

— Жив... — прохрипел он наконец, и звук собственного голоса показался ему чужим, доносящимся откуда-то со стороны. — Кажется... жив.

— Слава богу, — выдохнула Анастасия, и в её голосе явственно прозвучали слёзы облегчения, которые она даже не пыталась скрыть. — Я уж думала, ты шею сломал, когда нас швырнуло о переборку. Ты ударился головой о стойку навигационного оборудования, тут крови было — я думала, всё, конец. Пришлось накладывать тебе повязку одной рукой, потому что вторая у меня до сих пор толком не работает.

Он осторожно, миллиметр за миллиметром, повернул голову влево, превозмогая острую вспышку боли в шейных позвонках, и увидел её. Анастасия сидела на том же самом месте, у переборки, но теперь её поза была ещё более измождённой, чем прежде. Левый рукав её лётного комбинезона был неумело, но крепко перетянут импровизированным жгутом из обрывка страховочного фала, а сама рука висела на скоррученной из обломков пластика шине, зафиксированная полосами аварийного бактерицидного пластыря. Лицо её, бледное до синевы, покрывали мелкие бисеринки холодного пота, а под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени, делавшие её похожей на призрак. Но самым страшным были её глаза — тёмные, лихорадочно блестящие, с расширенными зрачками, в которых застыло выражение загнанного, раненого зверя, готового в любую секунду то ли броситься в атаку, то ли забиться в самый тёмный угол и там умереть.

— Сколько... — начал было Артём, но закашлялся, захлёбываясь сухим, лающим кашлем, раздирающим горло. — Сколько я пролежал без сознания?

— Почти три часа, — ответила она, отводя взгляд в сторону. — Я уже начала бояться, что ты в коме. Медицинский сканер показывал какую-то чушь, он тоже пострадал от удара. Пришлось ориентироваться по пульсу и дыханию, как нас учили на курсах первой помощи. Ты несколько раз пытался что-то говорить, бредил, звал какую-то Елену. Но потом затих, и я испугалась, что это конец.

Артём поморщился, ощущая, как краска стыда приливает к щекам. Елена была его невестой — вернее, бывшей невестой, — которая разорвала помолвку за неделю до его перевода в действующий флот. Видеть её во сне, да ещё и бормотать её имя в бреду, было унизительно, особенно перед Анастасией. Но сейчас, в их отчаянном положении, это не имело ровным счётом никакого значения.

— Три часа, — повторил он, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. — А «Атлант»? Он уже должен быть здесь. Четыре часа прошли, даже с запасом. Почему они нас не подобрали? Где крейсер?

Анастасия ничего не ответила. Она лишь плотнее сжала губы, превратив их в тонкую, бескровную линию, и снова отвела взгляд, уставившись куда-то в угол каюты, где на стыке переборок медленно разрасталось пятно плесени, занесённой, вероятно, ещё с верфи. Это молчание сказало Артёму больше, чем любые слова. Гораздо больше, чем ему хотелось бы знать.

— Настя, — позвал он, и его голос прозвучал требовательно, даже жёстко. — Где «Атлант»? Отвечай. Я имею право знать правду, какой бы горькой она ни была.

— Его нет, — произнесла она наконец, и каждое слово давалось ей с видимым, почти физическим усилием. — «Атлант» не пришёл. И не придёт. Я перехватила их последнюю передачу примерно через час после того, как ты отключился. Они шли к нам полным ходом, уже были на подлёте к внешней границе пояса, и тут... Тут появились они. Те самые корабли, замаскированные под астероиды. Целая эскадра, Артём. Не меньше двенадцати вымпелов, а может, и больше — на таком расстоянии точное число определить было невозможно. Они окружили «Атлант» и открыли огонь без предупреждения, без запроса, без единого слова. Просто расстреляли его в упор из всего, что у них было. Это была бойня, Артём. Форменная бойня.

Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри разверзается холодная, сосущая пустота. «Атлант» был не просто кораблём — это был тяжёлый крейсер первого ранга, флагман их оперативной группы, гордость федерального флота. На его борту находилось почти четыреста человек экипажа. Четыреста жизней, оборванных в одно мгновение безжалостными залпами неизвестного противника. И среди этих четырёхсот были люди, которых Артём знал лично: капитан второго ранга Громов, седой ветеран трёх кампаний, относившийся к молодёжи с отеческой заботой; старший навигатор Линда Мэйсон, с которой он не раз спорил до хрипоты о методах расчёта гиперпространственных векторов; молоденький мичман Петров, ещё вчера мечтавший о первой боевой награде. Теперь все они превратились в облако раскалённой плазмы, рассеянное среди ледяных глыб Бриганы.

— Сволочи, — прошептал он, не разжимая зубов. — Какие же сволочи. Они даже не попытались вступить в переговоры. Просто ударили исподтишка, как шакалы.

— Это ещё не всё, Артём, — продолжала Анастасия тем же безжизненным, монотонным голосом, от которого у него мурашки побежали по спине. — Самое страшное не в том, что они уничтожили «Атлант». Самое страшное — в том, как они это сделали. Я записала фрагменты их переговоров перед атакой. У меня не было возможности расшифровать всё, но часть я разобрала. Они общались на наших частотах. На наших протоколах. С использованием наших позывных и кодовых обозначений. Они координировали атаку так, как это делают федеральные экипажи. С абсолютным знанием нашей тактики, наших уязвимостей, наших стандартных оборонительных построений. Они знали, куда бить, Артём. Знали слабые места «Атланта» так, словно сами его проектировали.

Он резко сел, превозмогая острую вспышку боли в затылке и головокружение, от которого каюта на мгновение перевернулась вверх дном, и впился взглядом в её лицо, ища признаки бреда, галлюцинаций или хотя бы преувеличения. Но Анастасия была абсолютно серьёзна. Её тёмные глаза смотрели на него в упор, не мигая, и в их глубине тлел холодный, почти потусторонний огонь — огонь человека, который заглянул за грань привычной реальности и увидел там нечто такое, что навсегда лишило его покоя.

— Ты хочешь сказать... — начал он и осёкся, не в силах произнести вслух то, что уже начинало складываться в его голове в стройную, пугающую картину.

— Да, Артём, — кивнула она. — Именно это я и хочу сказать. То, о чём я говорила тебе до нашего выхода наружу — это не просто догадка. Это факт, подтверждённый теперь уже дважды. Сначала — сигнатура флотских ретрансляторов на разведчике. Теперь — использование наших тактических протоколов при атаке на «Атлант». Два независимых свидетельства, указывающих на одно и то же. Рой — это не инопланетный враг. Не чуждая, неведомая форма жизни из глубин космоса, с которой невозможно договориться. Рой — это, возможно, наши собственные люди. Взбунтовавшаяся колония. Или засекреченный флот, о существовании которого не знает даже высшее командование. Или нечто ещё более страшное, о чём я боюсь даже думать.

В каюте повисла гнетущая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением насосов и редким потрескиванием статического электричества в повреждённых цепях. Артём молча переваривал услышанное, пытаясь уложить в голове ту чудовищную, невероятную картину, которую рисовала Анастасия. Три года войны. Три года страха, лишений, потерь. Три года, в течение которых Федерация сражалась с загадочным, непостижимым врагом, чьи мотивы оставались полной загадкой для лучших аналитиков и стратегов. И теперь, здесь, в забытой богом системе Бригана, среди бесконечного роя ледяных астероидов, перед ними начинала приоткрываться истина — истина, которая, возможно, была страшнее любой инопланетной угрозы.

— Если ты права, — медленно, с расстановкой произнёс он, тщательно подбирая слова, — если Рой действительно состоит из людей, то это означает, что мы три года убивали друг друга. Три года брат шёл на брата, а мы даже не подозревали об этом. Это... это чудовищно, Настя. Это переворачивает с ног на голову всё, что мы знали о войне.

— Я знаю, — тихо ответила она, опуская голову. — Я понимаю это не хуже тебя. Но факты — упрямая вещь. А факты говорят о том, что враг, с которым мы сражаемся, слишком хорошо знает нас. Слишком хорошо понимает нашу тактику, наши технологии, наши уязвимости. Он использует наше оборудование, наши частоты, наши протоколы. Скажи мне, Артём, ты, как аналитик, можешь предложить хоть одно разумное объяснение этим совпадениям, кроме того, которое предложила я?

Он надолго задумался, перебирая в уме все известные ему данные о Рое, все сводки, все аналитические записки, все свидетельства очевидцев, которые ему доводилось читать за годы службы. И чем дольше он думал, тем мрачнее становилось выражение его лица. Действительно, с самого начала войны было слишком много нестыковок. Враг никогда не вступал в переговоры, никогда не выдвигал требований, никогда не пытался захватывать пленных — он просто уничтожал всё на своём пути, действуя с холодной, безжалостной эффективностью. Но при этом его тактика, его стратегия, его технические решения были пугающе, противоестественно похожи на человеческие. Словно сияющим флотом сражалось его собственное отражение в кривом зеркале — такое же, но искажённое, извращённое, лишённое моральных ограничений.

— Ни одного, — признался он наконец, и это признание далось ему нелегко. — Ты права. Всё сходится. Но если Рой — это люди, то кто они? Откуда они взялись? Как им удалось построить целый флот, способный противостоять Федерации, причём оставаясь незамеченными до самого начала войны? Это ведь не пара кораблей, Настя. Это армада, способная наносить удары по центральным мирам. Чтобы построить такую армаду, нужны колоссальные ресурсы, десятилетия времени и целые промышленные комплексы, спрятанные где-то в глубоком космосе. Как можно было скрыть такую подготовку?

— Может быть, и не скрывали, — тихо, почти шёпотом ответила Анастасия, и её голос дрогнул. — Может быть, те, кто должен был следить за безопасностью Федерации, сами были частью этого плана. Может быть, Рой — это не внешний враг, а внутренний. Проект, вышедший из-под контроля. Или, наоборот, проект, который с самого начала задумывался как орудие для захвата власти. Ты ведь знаешь, Артём, что перед самой войной в верхах происходили странные вещи. Перестановки в генеральном штабе, загадочные исчезновения высших офицеров, закрытые слушания в парламенте, о которых никто не имел права говорить публично. Всё это списывали на предвоенную нервозность, но что, если это были не просто совпадения?

Артём медленно, опираясь на переборку, поднялся на ноги, превозмогая головокружение и слабость во всём теле. Каждый мускул ныл, каждое движение отдавалось болью в повреждённых позвонках и ушибленных рёбрах, но он заставил себя встать и сделать несколько нетвёрдых шагов к тактическому дисплею, который продолжал транслировать помехи — густую, колышущуюся пелену электромагнитного шума, скрывающую всё окружающее пространство.

— Тогда возникает другой вопрос, — сказал он, вглядываясь в бессмысленную рябь на экране, словно надеясь увидеть там ответ. — Если Рой — это люди, если они используют наши технологии и наши протоколы, то почему они вообще начали эту войну? Какова их цель? За три года они ни разу не попытались выйти на связь, не выдвинули никаких условий, не потребовали капитуляции. Они просто убивают. Систематически, методично, безжалостно. Какой в этом смысл?

— Может быть, смысл в том, чтобы ослабить Федерацию настолько, чтобы её можно было взять голыми руками? — предположила Анастасия. — Или, может быть, их цель — не завоевание, а полное уничтожение? Геноцид?

— Геноцид собственного вида? — Артём горько усмехнулся. — Это как-то... не по-человечески. Хотя, с другой стороны, вся наша история — это сплошной список примеров того, как люди уничтожали друг друга с поразительной жестокостью. Может быть, Рой — это просто очередная глава в этой кровавой летописи. Но я не могу понять, зачем. Ради чего? Ради власти? Ресурсов? Идеологии? Какой-то извращённой мести?

— Этого мы пока не знаем, — ответила она. — Но мы можем попытаться выяснить. У нас есть обломок исследовательской станции, которая, судя по всему, нашла что-то важное перед самой гибелью. У нас есть этот странный артефакт, который мы видели перед тем, как ты потерял сознание. И у нас есть факты, указывающие на то, что враг — не инопланетный, а человеческий. Если мы сумеем добраться до правды и выжить, чтобы рассказать о ней командованию, мы, возможно, спасём миллионы жизней.

— Если командование ещё существует, — мрачно добавил Артём. — И если оно само не является частью этого заговора. Ты сама сказала: те, кто должен был следить за безопасностью, могли быть частью плана. Откуда нам знать, кому можно доверять, а кому — нет? Может быть, те, кому мы собираемся всё рассказать, сами стоят за спиной Роя и просто ждут удобного момента, чтобы нанести последний удар.

Анастасия ничего не ответила — лишь плотнее запахнула разорванный комбинезон на груди, словно пытаясь защититься от пронизывающего холода, который на самом деле существовал только в её воображении. Система терморегуляции бота работала исправно, поддерживая в каюте комфортные двадцать два градуса по Цельсию, но обоим казалось, что их пробирает ледяной озноб — озноб, вызванный не температурой, а тем страшным знанием, которое они только что осознали.

— Знаешь, — произнесла она после долгой, напряжённой паузы, — когда я училась в лётной академии, у нас был курс по ксенопсихологии. Нам рассказывали о том, как вступать в контакт с негуманоидными цивилизациями, как интерпретировать их поведение, как находить точки соприкосновения. И я всё время думала: а что, если мы встретим врага, с которым невозможно договориться? Абсолютно чуждого, непостижимого, лишённого каких-либо общих с нами ценностей? Мне казалось, что это — самый страшный сценарий из всех возможных. Но теперь я понимаю, что ошибалась. Самое страшное — это встретить врага, который является твоим отражением. Который мыслит как ты, чувствует как ты, но при этом хочет тебя уничтожить. Потому что против такого врага нет стратегии. Против такого врага нет защиты. Он всегда будет на шаг впереди, потому что он — это ты сам, только лишённый моральных ограничений.

Артём медленно подошёл к ней и, преодолевая слабость в подкашивающихся ногах, опустился рядом, привалившись спиной к холодной, вибрирующей переборке. Их плечи соприкоснулись, и это простое физическое прикосновение — единственное, что оставалось им в этом пустом, безжизненном пространстве, — принесло странное, почти забытое чувство успокоения. Они были вдвоём против целого мира. Вдвоём против врага, который, возможно, носил их собственные лица.

— Мы выберемся, — сказал он тихо, но твёрдо, словно давая клятву. — Мы выберемся из этого проклятого пояса, доберёмся до своих — если они ещё существуют, — и расскажем им правду. Всю правду, какой бы горькой и страшной она ни была. И если окажется, что командование действительно замешано в этом, мы найдём способ обнародовать данные, чтобы каждая колония, каждая станция, каждый корабль Федерации узнал о том, что Рой — это не инопланетный враг, а предательство изнутри.