Параллельный мир: прыжок веры

Алиса смотрела на него и не верила, что этот грустный, отстранённый человек с огнём в клетке был главным богачом. Он не походил ни на одного миллионера из её мира – ни «Мерседеса», ни яхты, ни охраны. Вместо этого у него была старая, потёртая карта мира, на которой все страны были зачёркнуты красным – он побывал везде, но везде оставил по кусочку сердца. «Хочешь узнать, как стать богатой в Эрре? – спросил он. – Не пытайся заработать сожаления. Они сами тебя найдут. Просто живи. Ошибайся. Не говори то, что нужно. Не иди туда, куда зовут. А потом смотри назад и не отворачивайся. Бедность – это не отсутствие денег. Бедность – это отсутствие смелости вспомнить». Он протянул Алисе одну из жемчужин. Та была тёплой, пульсировала, как маленькое сердце. «Это моё сожаление о том, что я не пришёл на этот пляж десять лет назад. Тогда я встретил бы тебя раньше. Но это ничего. Сожаления умеют ждать».

Вдруг клетка с огнём на его поясе задрожала, пламя заметалось. Астор помрачнел: «Извини. Меня зовут. Это сигнал тревоги – кто-то в городе только что потерял последнее сожаление и стал абсолютно счастливым. Абсолютное счастье в Эрре смертельно. Счастливый человек забывает, что он человек, и превращается в бабочку. Живёт один день, а потом рассыпается пыльцой. Я должен спасти его. Заставить вспомнить хоть что-то грустное». Он встал, песчаное кресло под Алисой рассыпалось. «Пойдём со мной. Увидишь, как работают настоящие деньги. Не те, что покупают вещи, а те, что покупают время. Время – это единственное, чего нельзя накопить. Даже мне». Он протянул руку, и Алиса, сама не зная почему, взяла её. Ладонь миллионера была холодной, как первый снег, и твёрдой, как алмаз, но в середине, глубоко под кожей, билась горячая жилка – последнее живое воспоминание о том, кем он был до того, как стал богатым.

Они пошли прочь от пляжа, и песок под их ногами запел дуэтом – его басом и её дрожащим, неуверенным сопрано. Алиса оглянулась на море, и ей показалось, что из воды выглядывает шатенка и подмигивает: мол, не бойся, этот миллионер хоть и странный, но свой в доску. Астор обернулся и сказал: «Кстати, забудь всё, что ты знаешь о деньгах. В Эрре самая дорогая валюта – это улыбка, которой никто не видел. У меня их целых две. Обе спрятаны в сейфе под кроватью. Когда-нибудь покажу». И Алиса вдруг поняла, что этот человек, владеющий тысячами чужих сожалений, на самом деле беднее всех на этом пляже. Потому что он разучился улыбаться при свидетелях. И его богатство было не даром, а проклятием, которое он носил так же естественно, как другие носят шрамы. Но почему-то именно рядом с ним Алиса почувствовала себя в безопасности впервые с тех пор, как провалилась сквозь зеркальную стену. Может быть, потому, что он был слишком богат, чтобы желать чего-то от неё. Или слишком беден, чтобы притворяться.

Они шли от пляжа вверх по дюнам, и Алиса то и дело спотыкалась – не потому, что песок был скользким, а потому что Астор шёл так быстро, будто за ним гналась его собственная тень, которую он задолжал кому-то по векселю. Но внезапно он остановился, поднял руку, и из утреннего тумана прямо перед ними начала проступать яхта. Не просто яхта – она была соткана из того же жидкого металла, что и его рубаха, но в отличие от одежды, этот металл дышал, пульсировал и переливался всеми оттенками синего, от цвета полуночного неба до цвета глаз утопающего. Яхта парила в трёх сантиметрах над песком, потому что, как пояснил Астор, «песок царапает днище, а я не люблю, когда мои вещи страдают». На борту золотыми буквами было выгравировано одно слово: «Послезавтра».

Алиса поднялась на борт по трапу, который сам выстелился у её ног, и ахнула. Палуба была сделана из спрессованного времени – если приглядеться, можно было увидеть внутри неё крошечные сцены: кто-то целуется под фонарём, кто-то плачет на вокзале, кто-то открывает подарок, который оказался совсем не тем, о чём он мечтал. «Каждый шаг по этой палубе – это чья-то прожитая минута, – сказал Астор. – Я купил их у умирающих. За сожаления. Они отдавали мне свои последние минуты в обмен на право ничего не жалеть в самый последний миг. Дорогое удовольствие. Но яхта того стоит».

Он щёлкнул пальцами, и яхта бесшумно поднялась выше, оторвалась от песчаной подушки и поплыла по воздуху, как по воде, оставляя за собой не волны, а тихие вздохи. Они летели над Эррой, и Алиса видела внизу города, реки, леса – всё это было игрушечным, но живым. Яхта не качалась, не скрипела, не издавала ни звука, потому что, по словам Астора, «шум – это признак неуверенности механизма. А моя яхта уверена в себе больше, чем я в свои лучшие дни».

Внутри яхта оказалась ещё роскошнее, чем снаружи. Кресла были вырезаны из цельных кусков янтаря, внутри каждого застыло по насекомому, но насекомые были не простыми – они шевелили лапками и смотрели на Алису с вековой печалью. Стол был сделан из застывшего водопада – если положить на него руку, можно было почувствовать прохладу горной реки. Астор провёл её в гостиную, где вместо картин на стенах висели окна в чужие сны. Алиса заглянула в одно и увидела, как толстая женщина ест торт и плачет от счастья. В другом – старик играет на скрипке для пустого зала, и музыка была такой красивой, что у неё защипало в носу. «Не смотри слишком долго, – предупредил Астор. – Можно заблудиться. Сны имеют привычку приглашать в гости и не отпускать».

Он усадил её в кресло, которое мгновенно подстроилось под форму её тела, обняло, как мать, и спросил: «Ты голодна?» Алиса кивнула, хотя не чувствовала привычного земного голода. Здесь, в Эрре, голод был другим – не пустотой в желудке, а тоской по чему-то неизвестному, что могло бы сделать её счастливее. Астор хлопнул в ладоши, и из воздуха материализовался поднос. На подносе лежала клубника в шоколаде. Но не та клубника, к которой привыкла Алиса. Каждая ягода была размером с её кулак, цвета густой крови, и на каждой виднелся крошечный шрамик – след от того, как её срывали с куста. Шоколад был жидким, тёплым и пах не какао, а чем-то далёким и забытым – возможно, детством, возможно, первой любовью, возможно, тем утром, когда она впервые увидела снег.

«Эта клубника растёт только в одном месте в Эрре, – сказал Астор, беря ягоду двумя пальцами. – На склоне вулкана, который извергается раз в сто лет. Перед извержением клубника становится сладкой. После – горькой. Сейчас как раз сладкий период. Ещё три дня, и придётся ждать следующего века». Он макнул ягоду в шоколад и протянул Алисе. Она откусила, и мир вокруг неё взорвался вкусами, которых не существовало на Земле: вкус первого поцелуя, вкус солёной воды на губах после долгого заплыва, вкус бумаги, на которой написали самое важное письмо в жизни, вкус тишины после того, как закончилась ссора, и вы оба поняли, что всё ещё любите друг друга.

Алиса закрыла глаза. Когда она их открыла, на её коленях лежала целая гора клубники, и каждая ягода была чуть-чуть другой – одна слаще, другая кислее, третья с горчинкой, как у хорошего кофе. «Это клубника воспоминаний, – пояснил Астор, жуя свою ягоду с видом знатока. – Каждая ягода хранит в себе момент чьей-то жизни. Вот эта, с белой прожилкой – момент, когда мальчик впервые увидел океан. А эта, с двумя семечками вместо одного – момент, когда девушка решила остаться, хотя все билеты были уже куплены. Ты ешь не просто еду. Ты ешь чужую жизнь. Поэтому клубника в шоколаде – самое дорогое блюдо в Эрре. Одна ягода стоит трёх сожалений среднего размера или одного крупного, с примесью надежды».

Алиса вдруг испугалась. «Я не могу это есть, – сказала она. – Это же чьи-то моменты. Я их украду». Астор рассмеялся – впервые за всё время их знакомства. Смех его был скрипучим, как несмазанная дверь, но в нём чувствовалась такая тоска, что Алисе захотелось его обнять. «Украдёшь? Детка, эти моменты уже никто не помнит. Они потерялись, выпали из памяти, как выпадают зубы у стариков. Клубника – это консерватория забытого. Ты не крадёшь. Ты воскрешаешь. Каждый твой укус возвращает этот момент в мир. На секунду. А потом он исчезает навсегда. Но эта секунда – чистое золото. Я плачу за неё целые состояния».

Он пододвинул к ней блюдо с шоколадом – он был не чёрным и не белым, а прозрачным, как стекло, и сквозь него было видно, как ягоды бьются в сладком плену, как маленькие сердца. «Попробуй вот эту, – он выбрал ягоду с крошечным шрамиком в виде полумесяца. – Это момент, когда женщина решила не звонить своему бывшему. Самый дорогой момент на этом подносе. Стоит пяти сожалений. Она не позвонила, и поэтому прожила счастливую жизнь. Но всю жизнь гадала: “А что, если бы?” Это гадание и есть шоколад. Горький и сладкий одновременно».

Алиса взяла ягоду, макнула в прозрачный шоколад, и когда надкусила, перед глазами пронеслась чужая жизнь: телефонная будка, мокрый асфальт, зажатая в кулаке монета, долгие колебания, и наконец – она кладёт трубку, выдыхает и идёт домой, где её ждёт другой человек, с чашкой чая и пледом. Алиса заплакала, сама не зная почему. Слёзы были солёными, но на вкус напоминали тот же прозрачный шоколад.

«Ты плачешь, – сказал Астор без осуждения. – Значит, ягода подействовала. Ты не просто съела чужой момент. Ты прожила его. Теперь он останется с тобой навсегда. Как крошечная чужая душа внутри твоей. Поздравляю. Ты стала на одну ягоду богаче. И на одну сожаление беднее. Так работает экономика Эрры».

Он откинулся в кресле, и яхта «Послезавтра» плавно пошла вниз, к неизвестному Алисе городу, сверкающему внизу огнями, похожими на те же самые сожаления – только не спрессованные в жемчуг, а рассыпанные по улицам, как драгоценный мусор. Астор взял последнюю ягоду, самую маленькую, и сказал: «Эта для меня. Моё собственное воспоминание. О том, как я впервые увидел этот мир. Я был бедным, голодным и таким счастливым, что готов был умереть. Сейчас я богатый, сытый и несчастный настолько, что готов жить вечно. Ирония, да?» Он съел ягоду, закрыл глаза, и на его лице впервые за долгое время появилось выражение, похожее на покой. Алиса смотрела на него и понимала, что эта яхта, эта клубника, этот шоколад – всё это не роскошь. Это способ не забыть, что такое быть живым. И что самый дорогой товар в любом мире – это момент, когда ты забываешь о цене.

Глава третья

Яхта «Послезавтра» опустилась на площадь, вымощенную облаками, – они были плотными, как мрамор, но если наступить чуть сильнее, нога проваливалась по щиколотку в белую вату. Астор помог Алисе сойти на эту неверную поверхность и сказал: «Добро пожаловать в Торговый ряд. Здесь ты поймёшь, что значит покупать по-настоящему». Площадь кишела народом, но это был не суетливый земной шопинг – здесь царила та же странная неспешность, что и на пляже, только помноженная на предвкушение. Продавцы не выкрикивали товар, а сидели на подушках и молчали, позволяя вещам самим привлекать покупателей. И вещи действительно привлекали – они светились, шептали, издавали тонкие музыкальные звуки, а некоторые даже танцевали на витринах, умоляя обратить на себя внимание.

Первым делом Астор повёл её в обувной ряд. Здесь туфли жили своей жизнью: они сами выбирали себе хозяев, а не наоборот. Алиса увидела пару босоножек из спрессованного лунного света – они парили в воздухе на уровне её колен и, когда она приблизилась, тихо запели колыбельную. «Не бери их, – посоветовал Астор. – Они поют только грустное. Через неделю ты будешь ходить и плакать о том, чего даже не теряла». Другая пара – грубые ботинки из вулканического стекла – громко ругались матом, когда кто-то пытался их примерить. «А вот эти возьми, – сказал он про третью пару, простые сандалии из высушенной речной пены. – Они помнят все брода в Эрре и никогда не промокнут. Цена? Одно воспоминание о том, как ты впервые упала в лужу и рассмеялась вместо того, чтобы заплакать». Алиса порылась в памяти, нашла тот момент – ей было четыре года, лужа была огромной, а мама смеялась громче неё. Она отдала это воспоминание продавцу – маленькому лысому человечку с глазами-вишенками – и сандалии сами наделись ей на ноги, удобные, как вторая кожа.

Дальше был ряд с одеждой. Это была не просто одежда – это были перевоплощения. Каждое платье, каждая рубашка содержали в себе характер, настроение, иногда целую судьбу. Алиса провела рукой по вешалке, и одно платье – цвета индиго, с рукавами-крыльями – вдруг обняло её и прошептало: «Я сделаю тебя смелой. На один день. Но этот день ты запомнишь навсегда». Другое, алое как кровь, зашипело: «Не верь ему. Я сделаю тебя страстной. Правда, потом ты три дня не сможешь смотреть на мужчин без отвращения. Но оно того стоит?» Астор рассмеялся и выбрал для Алисы простое льняное платье цвета утреннего тумана. «Оно не даёт никаких сверхспособностей, – сказал он. – Оно просто делает тебя собой. Но собой настолько, что ты сама удивишься. Это самое дорогое, что можно купить. Три сожаления и одно обещание никогда не носить его в дождливую погоду – туман обижается на дождь».

Продавщица платьев оказалась старой женщиной с руками, покрытыми картой звёздного неба. Она долго смотрела на Алису, потом взяла её ладонь и поцеловала каждый палец. «Ты из другого мира, – сказала она без вопроса в голосе. – У нас такие редко задерживаются. Но ты останешься. Я вижу по твоим локтям. У остающихся локти светятся изнутри». Алиса посмотрела на свои локти – они действительно светились слабым золотым светом, которого она раньше не замечала. «Не пугайся, – успокоила старуха. – Это просто память о том, как ты шла. Каждый твой шаг оставляет след. У нас следы светятся. У вас – нет. Вот и вся разница».

В ювелирном ряду продавались не украшения, а обещания. Кольца, серьги, браслеты – каждое содержало в себе слово, данное кем-то когда-то. Алиса взяла в руки тонкую цепочку, и та зазвенела голосом мужчины: «Я обещаю вернуться до рассвета». Другое кольцо, массивное, серебряное, бормотало: «Я никогда не брошу пить». Третье, детский браслетик с бубенчиками, звенело: «Я буду слушаться маму, честно-честно». Астор купил Алисе кулон в виде капли дождя. «Это обещание, которое никто не давал, – сказал он. – Самое ценное. Обещание самому себе. Ты ещё не знаешь, в чём именно, но когда-нибудь вспомнишь про этот кулон и поймёшь. Он будет стоить дороже всех бриллиантов твоего мира». Кулон прильнул к её ключице, тёплый и живой, и Алиса вдруг почувствовала, что действительно кому-то что-то должна. Но не другому человеку. А той себе, которая проснётся завтра утром.

Самый странный магазин находился в конце ряда – там, где облачная мостовая истончалась и начинала светиться насквозь. Это была лавка запахов. Здесь продавали не духи, а целые истории, запертые во флаконах. Один флакон пах домом, который Алиса покинула, другой – морем, в котором она никогда не купалась, третий – страной, которой больше нет на карте. Продавец, юноша с глазами разного цвета – один голубой, другой чёрный – предложил ей понюхать флакон без этикетки. Алиса вдохнула и чуть не упала – это пахло её будущим. Смесью кофе, старой бумаги, мокрой шерсти и чего-то неуловимого, похожего на страх перед счастьем. «Не покупай это, – сказал Астор, заметив, как она тянется за флаконом. – Запах будущего вызывает зависимость. Люди вдыхают его раз, потом второй, потом продают всё своё сожаления, только бы узнать, что будет дальше. А будущее, если его понюхать, меняется. Становится скучным. Как пересказанный анекдот».

Вместо этого он купил ей флакон с запахом настоящего момента. Флакон был пустым, потому что настоящий момент не пахнет ничем, кроме самого себя. «Открой его, когда забудешь, где ты и кто ты, – сказал Астор. – Он напомнит тебе, что ты стоишь на этой площади, в этом городе, в этом мире, и что ты жива. Пахнет это жизнью. А жизнь, знаешь, ничем не пахнет. Но это самый лучший запах».

Алиса уже собиралась спросить, сколько всё это стоит, когда Астор остановил её жестом. «В моём мире не принято говорить о цене в слух, – сказал он. – Цена – это то, что ты чувствуешь, когда вещь уже у тебя. Если тебе радостно – ты заплатила мало. Если стыдно – много. Если ничего не чувствуешь – ты купила не то, что нужно. Всё просто». Он махнул рукой продавцам, и они поклонились – не ему, а её светящимся локтям. Алиса поняла, что Астор заплатил за всё. И что он никогда не скажет, сколько именно. Потому что настоящая щедрость, как и настоящий момент, не терпит свидетелей.

Они вышли с Торгового ряда, когда облачная мостовая начала розоветь от заката. Алиса была одета в новое платье, обута в сандалии из речной пены, на шее висел кулон-обещание, в кармане лежал пустой флакон с запахом жизни, а на душе было странное, щемящее чувство, будто она только что ограбила музей, но музей был счастлив, что его ограбили. Астор посмотрел на неё и вдруг сказал: «Ты изменилась. За один день. В твоём мире люди меняются годами. А здесь – за одну покупку. Потому что мы покупаем не вещи. Мы покупаем то, чем эти вещи делают нас. Осторожнее с этим. Можно купить слишком много и проснуться однажды чужой». Он взял её за руку, и они пошли дальше – туда, где облака сменялись травой, а трава – тем, чего Алиса ещё никогда не видела. Городом, где дома пели.

Они покинули Торговый ряд, когда розовый закат начал густеть и превращаться в сиреневые сумерки, и Астор сказал: «Теперь, когда у тебя есть вещи, нужно научиться их носить. Не физически – традиционно. В Эрре каждая покупка – это ещё и обязательство. Ты не просто надеваешь платье. Ты заключаешь договор с тканью, с цветом, с кроем. Нарушишь традицию – платье обидится и уйдёт. Босиком по облакам ходить не очень приятно, поверь».

Первая традиция, которую Алисе пришлось освоить, называлась «примерка молчанием». После любой покупки, будь то серьги или носовой платок, нужно было ровно час не говорить ни слова о новой вещи. Не хвалить её, не жаловаться, даже не смотреть на неё слишком пристально. Вещь должна была сама решить, подходит ли она хозяину. Если через час вещь не начинала слегка светиться – значит, она не приняла тебя, и её лучше вернуть. Алиса с ужасом вспомнила, как сразу после покупки сандалий восторженно сказала Астору: «Какие удобные!» – и сандалии тут же перестали светиться. «Ты их испортила, – вздохнул Астор. – Теперь они будут просто сандалиями. Обычными, без магии. Но носить можно. Хотя какой смысл в обычной вещи в Эрре?» Алиса поклялась больше никогда не нарушать эту традицию, но сандалии уже не слушали – они стали тяжёлыми и безразличными, как земная обувь.

Вторая традиция касалась цвета. В Эрре каждый день недели имел свой цвет, и носить вещи другого оттенка считалось дурным тоном, но не потому, что это некрасиво, а потому что неправильный цвет начинал спорить с небом, и у обладателя такой одежды могла начаться мигрень. Понедельник был белым, вторник – зелёным, среда – медным, четверг – синим, пятница – жёлтым, суббота – прозрачным, а воскресенье – любым, но только одного оттенка за раз. Сегодня была среда, медный день, и Алиса с ужасом посмотрела на своё новое платье цвета утреннего тумана – серо-голубое, совершенно немедное. «Не волнуйся, – успокоил Астор. – Для чужаков в первые семь дней действует амнистия. Небо ещё не знает тебя в лицо. Но с восьмого дня – держись. Однажды я надел в среду красное – и три дня видел всё в зеркальном отражении. Левая рука стала правой, я наступил на собственную тень и целый час извинялся перед ней. Унизительно».

Они шли по улице, и Алиса заметила, что местные жители, встретившись, не обменивались словами и не касались щёк, как в первый день. Вместо этого они делали странное движение: каждый доставал из кармана маленький предмет – камешек, перо, пуговицу – и клал его на ладонь другому. Тот смотрел на предмет, кивал и возвращал обратно. «Это традиция “видеть насквозь”, – пояснил Астор. – Предмет на ладони – это не подарок. Это вопрос: “Видишь ли ты, что я чувствую?” Второй человек смотрит на предмет, и если он действительно видит, предмет на секунду становится прозрачным. Если нет – остаётся обычным. Так здесь проверяют, насколько ты внимателен к ближнему. Если три раза подряд твой предмет не становится прозрачным, ты обязан пойти к лекарю – значит, у тебя что-то болит внутри, и ты сам этого не замечаешь». Астор протянул Алисе свою ладонь – на ней лежал маленький ключ. Она посмотрела на ключ и вдруг поняла, что это не просто ключ, а ключ от той самой клетки с огнём, которую он носил на поясе. Клетка была пуста, огонь куда-то исчез. Ключ на ладони стал прозрачным, и Алиса увидела сквозь него собственную кожу – вены, кости, что-то ещё, пульсирующее в глубине. «Ты видишь, – удивился Астор. – Даже я не всегда вижу. Ты – особенная». Он убрал ключ и больше не заговаривал об этом.

Самое шумное место города оказалось не рынком и не таверной, а площадью Прощения. Здесь каждый вечер собирались люди и вслух просили прощения у того, кого обидели, но не могли найти. Традиция требовала, чтобы имя обидчика или обиженного называлось шёпотом в кувшин, а потом кувшин разбивался о стену. Осколки собирали и носили в кармане семь дней – за это время они должны были либо срастись обратно, либо рассыпаться в пыль. Если срастались – прощение принято. Если нет – обида была слишком сильной, и нужно было искать другого способа. Алиса увидела, как мужчина разбил кувшин и осколки не срослись, а, наоборот, разлетелись ещё мельче. Он заплакал и ушёл, а Астор сказал: «Это он просил прощения у отца. Отец умер тридцать лет назад. Но обида оказалась сильнее смерти. Такое бывает. Тогда нужно не просить прощения, а простить себя. Но для этой традиции нужен другой кувшин – чёрный. Их продают только в одном месте, и туда страшно ходить». Алиса не стала спрашивать, куда именно.

Потом была традиция общего чаепития. В каждом дворе, в каждой лавке, в каждом доме в шесть вечера накрывали стол на одного лишнего гостя. Не для конкретного человека – для любого, кто войдёт. Алиса зашла в первый попавшийся двор, и её уже ждала чашка с чаем – тёплым, пахнущим мятой и ещё чем-то неуловимым, похожим на воспоминание о бабушкиных пирогах. Хозяева не спрашивали, кто она и откуда, не предлагали угощений – просто молча пили свой чай, и Алиса пила свой, и в этой тишине было столько принятия, что у неё защипало в носу. Когда чашка опустела, хозяйка – женщина с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта – кивнула ей и сказала: «Ты можешь остаться здесь на ночь. Или можешь уйти. Или можешь остаться навсегда. Всё, что выпьешь из этой чашки, уже принадлежит тебе. Даже если уйдёшь». Алиса поблагодарила, но ушла. И потом всю дорогу чувствовала во рту привкус мяты, который не исчезал, даже когда она зажимала нос.

Последняя традиция этого вечера оказалась самой странной. На закате, ровно в тот момент, когда солнце касается горизонта, все жители Эрры замирают на одну минуту и не дышат. Они не дышат специально, чтобы мир мог выдохнуть. «Представь, – сказал Астор, – что мир – это живое существо. Он тоже устаёт. Мы берём его дыхание на себя на минуту, чтобы он отдохнул. Если кто-то в эту минуту вдохнёт – мир вдохнёт дважды, и это может вызвать землетрясение. Небольшое, но неприятное». Алиса стояла на площади Прощения вместе со всеми, когда солнце коснулось горизонта, и замерла. Не дышать минуту было трудно, но она справилась. И в тишине, в полной тишине без единого вздоха, она вдруг услышала, как мир выдыхает – глубоко, шумно, с присвистом, как старый дедушка, который наконец сел в любимое кресло. И в этом выдохе были все голоса, все звуки, вся музыка, которую она когда-либо слышала и ещё услышит. Когда минута прошла, все вдохнули одновременно, и Алисе показалось, что она вдохнула не воздух, а само время – густое, тёплое, с привкусом медного заката.

Астор взял её за руку. «Ты справилась со всеми традициями первого дня, – сказал он. – Это хороший знак. Многие чужаки на первой же минуте задержки дыхания падают в обморок. А ты стоишь. Значит, у тебя внутри есть что-то эррианское. Возможно, в прошлой жизни ты уже была здесь. Или в будущей. Время в Эрре – это не линия. Это круг. Ты просто вернулась туда, где уже была. Только забыла об этом». Алиса хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент кулон-обещание на её шее нагрелся и тихо, одними вибрациями, прошептал: «Не спрашивай. Ответ придет сам, когда перестанешь искать». Она замолчала, и они пошли дальше – в ночь, которая в Эрре была не тёмной, а густо-синей, как чернила, и в ней, как в чернилах, можно было разглядеть тайные знаки, если знать, куда смотреть. Алиса не знала, но смотрела. И ей казалось, что звёзды на этом небе складываются в буквы, а буквы – в слова, которые она пока не умела читать. Но когда-нибудь научится. Обязательно.

Площадь Прощения опустела, и наступил тот час, который в Эрре называли «между нот». Солнце уже село, но звёзды ещё не зажглись, и в этом сером, зыбком свете Астор вдруг остановился и приложил палец к губам. «Слушай, – сказал он одними губами. – Сейчас начнётся самое главное». Алиса замерла, вслушиваясь, и сначала не услышала ничего – только тихий шорох собственной крови в ушах. Но потом, из-под земли, из-под облачной мостовой, из воздуха, из всего сразу, родился звук. Это была музыка, но не похожая ни на что, что она слышала в своём мире. Она не имела ни начала, ни конца, ни мелодии в привычном смысле – это был скорее пульс, глубокий, низкий, идущий из самого центра земли. Каждая вибрация проходила сквозь тело Алисы, и там, где она проходила, оставляла после себя тепло, лёгкость и странную, почти болезненную ясность.