Потеря памяти

Глава 1. Пробуждение в тумане

Первое, что вернулось к Алексу, был запах. Не резкий, бьющий в ноздри, а густой, обволакивающий, горьковато-сладкий. Полынь. Она пахла осенними степями, забытыми проселочными дорогами и чем-то ещё, глубоко спрятанным в подкорке. Запахом пахнущее сиренью и крыжовником беды, которую уже не предотвратить.

Он лежал на спине, чувствуя под лопатками жёсткую, неровную поверхность. Не пружинный матрас, а что-то деревянное, с занозами, впивающимися в кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Пахло не только полынью. К ней примешивался запах сырой извести, остывшего угля и старой, слежавшейся пыли.

Алекс открыл глаза.

Темнота не была абсолютной. Сквозь плотную пелену тумана, застрявшего между ним и потолком, пробивался тусклый, мертвенно-серый свет. Он не падал сверху, от окна или лампы, а словно сочился прямо из каменной кладки, делая видимыми лишь ближайшие предметы. Прямо над его лицом нависала массивная балка, покрытая глубокими чёрными трещинами. Древесина выглядела такой старой, что казалась окаменевшей.

Он попытался сесть. Мышцы отозвались тупой, ноющей болью, словно он проспал не восемь часов, а пролежал в анабиозе неделю. Шея затекла, в горле першило. Алекс спустил ноги с лежанки и нащупал ледяной пол. Камень.

Комната была маленькой, квадратов на десять. Стены из грубого серого камня сходились под странными, неестественными углами, создавая ощущение оптической иллюзии. В дальнем углу виднелась узкая щель. То ли дверь без ручки, то ли просто трещина в скале. Никакой мебели, кроме низкой деревянной лежанки, на которой он очнулся.

Алекс опустил взгляд на себя. Дешёвые офисные брюки цвета мокрого асфальта, на правом колене едва заметное пятно от пролитого кофе. Рубашка в синюю клетку, верхние пуговицы расстёгнуты. На левом запястье — часы. Механические, с треснувшим минеральным стеклом. Стрелки замерли на отметке 14:40. Он поднёс часы к уху — мёртвая тишина. Заводная головка была на месте, механизм не сорван. Они просто остановились.

Он ощупал карманы. Пусто. Ни телефона, ни бумажника. Ни даже скомканного чека из кофейни, который он вечно забывал выбрасывать. Кто-то аккуратно, профессионально его выпотрошил, не оставив даже случайно завалявшейся монетки.

«Так, соберись, — приказал он себе, растирая лицо ледяными ладонями. — Паника — это кислород для безумия. Думай. Последнее воспоминание».

Он закрыл глаза, пытаясь пробиться сквозь плотную, ватную стену в собственной голове. Голова раскалывалась. Боль была пульсирующей, сосредоточенной в затылке и правом виске, отдавая тупыми иглами за глазное яблоко.

Офис. Первым всплыл флуоресцентный свет, бьющий прямо в макушку. Ряды одинаковых столов, разделённых серыми перегородками. Монотонное гудение системных блоков. Запах дешёвого пластика. Его стол. Монитор, на котором вечно висела незакрытая таблица Excel с квартальным отчётом. Графики, ползущие вниз, красные цифры убытков. Начальник отдела, Илья Борисович, с его вечно лоснящимся лицом и привычкой нависать сзади, дыша в затылок смесью мятной жвачки и вчерашнего перегара. — Алекс, ты понимаешь, что мы горим? — прошипел Илья Борисович, и Алекс почти физически ощутил его дыхание на своей шее. — Если ты не закроешь сделку с «Вектором» до пятницы, ты пойдёшь гореть вместе с нами. На улицу. Без рекомендаций. Сделка с «Вектором». Он помнил этот день. Бесконечные звонки, фальшивые улыбки, попытки продать корпоративный софт людям, которым он был нужен как рыбе зонтик. Ложь, завернутая в обертку «оптимизации бизнес-процессов».

Затем лифт. Зеркальная кабина, в которой он смотрел на своё осунувшееся, серое лицо. Тридцать два года, а выглядит на сорок пять. Тёмные круги под глазами, сеточка морщин в уголках глаз от вечного прищуривания у монитора. Он вышел на парковку. Вспышка. Нет, не вспышка. Это фары. Дальний свет, бьющий прямо в глаза, заставивший его зажмуриться и поднять руку.

Визг тормозов? Нет, машина остановилась бесшумно. Слишком бесшумно для старого седана. Дверь открылась. И здесь память давала сбой. Словно кто-то взял ластик и стёр кусок аудиодорожки. Образ расплывался. Тёмный силуэт на фоне слепящих фар. Хлопок двери. Запах стал нестерпимым, смешиваясь с металлическим привкусом крови во рту. Алекс с силой сжал виски пальцами. «Обрывки. Ты сказал — обрывки».

Лицо. Женское. Бланш. Имя вспыхнуло в сознании не как воспоминание, а как выжженное клеймо. Бланш. Он не знал ни одной женщины с таким именем. В его окружении сплошные Светы, Кати и Оли, коллеги из бухгалтерии и маркетинга.

Бланш — это что-то из французской классики, из романов, которые он читал в студенчестве, прячась от реальности в выдуманных мирах. Её лицо было бледным, почти прозрачным, с высокими скулами. Глаза огромные, тёмные, в которых не было зрачков, только сплошная, бархатная ночь. Она смотрела на него не с жалостью и не с угрозой, а с бесконечным, всепрощающим пониманием. Так смотрят на безнадёжно больного, сообщая ему, что обезболивающее закончилось. «Ты сам выбрал эту клетку, Алекс», — произнесла она, но звука не было. Он просто знал, что она это говорит. Её губы не шевелились.

Другое лицо. Мужское. Олег. Этот образ был резким, вырубленным из камня. Жёсткая линия челюсти, шрам, пересекающий левую бровь, глаза цвета каленой стали. Олег не говорил ничего. Он просто стоял в тени арки, скрестив руки на груди, и смотрел, как Алекс проходит мимо, не замечая его. Но Алекс его заметил.

В воспоминании он почувствовал на себе этот тяжёлый, оценивающий взгляд, от которого по спине пробежал холодок. Пиромант. Слово пришло само, ниоткуда, и Алекс не понимал его значения, но оно идеально ложилось на этот образ. Человек, несущий в себе скрытый, тлеющий огонь разрушения.

Третье. Анна. Холод. От этого воспоминания его бросило в дрожь, хотя в каменном мешке было не так уж и холодно. Анна стояла на мосту, облокотившись на чугунные перила. Длинное серое пальто, волосы цвета воронова крыла, стянутые в тугой узел на затылке.

Она смотрела на чёрную воду реки, и от её фигуры веяло таким абсолютным, космическим холодом, что замерзали даже птицы на проводах. Ледяная ведьма. Снова слово из ниоткуда. Она знала, что он смотрит на неё, но даже не повернула головы. В её позе было столько окончательности, столько застывшего во времени горя, что Алексу захотелось закричать, чтобы просто разбить эту ледяную корку.

Фрагменты сталкивались, как льдины во время ледохода, не желая складываться в единую картину. Офис, сделка, фары, Бланш, Олег, Анна. Между ними чёрная пустота, заполненная лишь звоном в ушах.

Алекс снова открыл глаза и обвёл взглядом комнату. Камень дышал. Он прислонил ладонь к стене и почувствовал едва уловимую вибрацию. Это не было игрой воображения или пульсацией крови в пальцах. Стена жила. Где-то глубоко внутри горы или под фундаментом этого здания работал огромный, древний механизм. Ритм был медленным, тяжелым: вдох… пауза… выдох. Словно билось сердце спящего левиафана.

Он подошёл к щели в углу. Провёл пальцами по краю. Камень здесь был гладким, оплавленным, словно его вырезали не зубилом, а гигантской раскалённой иглой. За щелью не было темноты. Там клубился тот же самый туман, что заполнял комнату, но более плотный, почти осязаемый. Он медленно перетекал через порог, словно густая молочная река.

Алекс принюхался. К полыни и пыли здесь примешивался ещё один запах. Тот самый, с парковки. Запах перед грозой.

— Эй! — крикнул он. Голос прозвучал жалко, хрипло, и тут же завяз в тумане, не породив эха. — Есть кто-нибудь? Я ничего не помню!

Туман ответил ему. Он не издал звука, но изменил форму. Серые клубы на мгновение сгустились в человеческий силуэт прямо перед его лицом. У силуэта не было черт, только намёк на плечи, голову, пустые глазницы. Алекс отшатнулся, больно ударившись локтём о каменный выступ. Когда он снова посмотрел на щель, там была лишь глухая стена. Никаких проходов.

Галлюцинация. От удара головой. Или от нехватки кислорода. Он задержал дыхание, считая до тридцати, затем резко выдохнул и сделал глубокий вдох. Запах полыни стал ещё сильнее, почти невыносимым.

«Собери факты», — скомандовал он себе, пытаясь включить привычный аналитический аппарат, который годами служил ему в офисе.

Факт первый: он не дома. Второй: его вещи изъяли. Третий: у него частичная амнезия, вызванная, скорее всего, травмой головы. Четвёртый: он слышит запахи, которых нет, и видит мимолетные галлюцинации. Пятый: он чувствует, что за ним наблюдают.

Последнее было не мыслью, а физическим ощущением. Оно не покидало его с того момента, как он пришел в сознание. Лёгкое покалывание на затылке, чувство чужого тепла на коже, едва заметное искажение пространства за спиной. Он резко обернулся.

Пусто. Только лежанка, камень и ползущий по полу туман.

Но ощущение не исчезло. Наоборот, оно сгустилось, сконцентрировалось в одной точке — прямо над его левым плечом. — Я знаю, что ты здесь, — сказал Алекс в пустоту. — Выходи.

Он не ожидал ответа. Просто хотел разорвать эту невыносимую тишину, в которой стук его собственного сердца казался громом.

— Ты не можешь здесь находиться, — ответил голос.

Он не был громким. Не звучал ниоткуда. Слова просто возникли внутри черепной коробки Алекса, минуя барабанные перепонки. Чистый, лишённый пола и возраста, бесконечно спокойный голос.

Алекс развернулся на пятках, принимая защитную стойку, вбитую в него давним опытом школьных драк. Сжатые кулаки, ноги на ширине плеч.

В центре комнаты, прямо в сгустке тумана, проступила фигура. Она не вышла из стены и не спустилась с потолка. Просто стала плотной. Сначала обозначился контур длинного, до пола, одеяния из чего-то, похожего на переплетённые сухие травы и пепел. Затем руки, сложенные на груди. И только в последнюю очередь лицо.

У него не было возраста. На первый взгляд это был старик с длинной седой бородой, но стоило моргнуть и перед ним стоял юноша с гладкой кожей. Глаза существа были самым страшным — в них не было белков и зрачков, только переливающаяся, как бензин на воде, тьма, в которой медленно вращались крошечные галактики.

— Кто ты? — хрипло спросил Алекс. Язык едва ворочался во рту.

— Я — смотритель порога, — ответил голос в голове. — А ты — ошибка, Алекс. Сбой в системе.

— Какой системе? Где я? Что это за место?

— Это не место. Это межа. Точка расхождения. Ты застрял между тем, кем был, и тем, кем отказался стать.

Слова били наотмашь, но они странным образом объясняли ту липкую тревогу, которая преследовала Алекса последние годы в офисе. Ощущение, что он живёт не свою жизнь. Что он актер, играющий роль усредненного менеджера в обычном офисе, забывший выучить текст.

— Я не отказывался! — возмутился Алекс. — Я просто… живу. Работаю. Как все.

— Как все, — повторило существо, и в его интонации прозвучала брезгливая жалость. — Ты похоронил свой дар под слоем корпоративной пыли. Обменял вечность на квартальную премию. Позволил страху превратить тебя в функцию.

— Какой дар? О чем ты говоришь? Я умею делать сводные таблицы и пить растворимый кофе!

Существо медленно подняло руку. На его ладони не было ладони. Там пульсировал сгусток того самого тумана, но золотистого, светящегося изнутри.

— Чтобы вспомнить себя, придётся заново пережить прошлое, — произнесло оно. — Но не так, как ты его помнишь. Не как череду унылых понедельников. Тебе придётся увидеть швы, где реальность была сшита грубой ниткой, чтобы ты не смотрел в пустоту.

— Я не понимаю.

— Ты и не должен. Пока.

Существо сделало шаг вперёд. Туман в комнате пришёл в движение, закручиваясь вокруг его ног воронкой. Каменный пол под босыми ступнями Алекса стал прозрачным. Алекс отшатнулся, но уперся спиной в холодную стену. Сквозь камень он увидел…

Снова сидел за своим столом. Тот же Excel и красные цифры. Но теперь он видел это со стороны, глазами птицы, зависшей под потолком. Видел себя ссутулившегося, с напряженными желваками. А рядом, прямо сквозь монитор, сквозь голову Ильи Борисовича, проходила тонкая, едва заметная трещина. Словно мир был старым фарфором, покрытым сеткой кракелюра.

В эту трещину дул ветер. Оттуда пахло не дешёвым кофе, а полынью и свободой.

Илья Борисович что-то говорил, брызгая слюной, но звука не было. За его спиной, в стене офиса, прорисовывалась арка. Древняя, сложенная из грубого серого камня, точь-в-точь как стены комнаты, в которой Алекс очнулся. В арке стояла Бланш. В реальном воспоминании её там не было. Алекс был уверен в этом. Он бы запомнил женщину, похожую на призрак, в опен-спейсе на пятом этаже бизнес-центра.

Значит, существо право. Его память подделка. Муляж, созданный, чтобы он не сошел с ума от несоответствия формы и содержания.

Бланш в его видении-прозрении подняла руку и коснулась пальцами трещины в реальности. Раздался беззвучный звон, как от лопнувшей струны. Трещина пошла дальше, змеясь по линолеуму, столам, лицам коллег. Люди начали рассыпаться. Они не умирали, просто осыпались серым пеплом, обнажая под собой такие же каменные стены, туманы и арки. Весь его офис, вся его жизнь оказалась гигантским, плохо нарисованным театральным задником.

— Нет! — закричал Алекс, закрывая лицо руками. — Хватит! Верни!

Он открыл глаза. Снова стоял в каменной комнате. Смотритель порога никуда не исчезал. Его галактические глаза смотрели на Алекса с бесконечным терпением.

— Ты сам попросил об этом, когда остановился, — прошелестело в голове. — Ты дошёл до края своей клетки и уперся в прутья. Ты позвал. Мы лишь ответили.

— Я ничего не звал! Я просто хотел закрыть сделку! — Ты хотел, чтобы боль прекратилась. А боль — это единственный компас, который ведёт к правде.

Смотритель сжал кулак. Золотистый туман на его ладони вспыхнул и втянулся обратно в его тело.

— Твой первый шаг начнётся сейчас. Туман проводит тебя. Но помни: враги, которых ты встретишь, будут одеты в лица твоих друзей. А замки, которые тебе предстоит строить, придётся возводить из собственных костей.

— Замки? Враги? — Алекс почувствовал, как паника сменяется ледяным, звенящим отчаянием. — Я офисный планктон! Не умею строить замки! Умею писать служебные записки!

— Именно поэтому ты здесь, — ответил Смотритель. — Твоя бесполезность в старом мире делает тебя чистым листом в новом.

Он щелкнул пальцами.

Каменная щель в углу с оглушительным скрежетом разошлась, открывая проход. Оттуда пахнуло ледяным ветром и гарью. Туман из комнаты, словно послушный пёс, потёк в этот проём густой, плотной струей.

— Иди, — велел голос в голове. — Элей ждёт тебя.

Элей. Третье имя. Не Бланш, не Олег. Элей. Оно отозвалось в груди Алекса не страхом, а странным, болезненным узнаванием, словно он коснулся языком больного зуба.

— Кто такой Элей? — выдохнул Алекс.

Но Смотритель порога уже начал таять. Его фигура распадалась на серые хлопья, которые подхватывал ветер из прохода. Через секунду в комнате остался только запах полыни, остановившиеся часы на запястье и оглушительная тишина.

Алекс стоял перед чёрным провалом. Каменный пол под ногами казался единственным островком реальности в сошедшем с ума мире. Сделать шаг в туман означало признать, что офиса никогда не существовало. Что Илья Борисович, квартальные отчёты и растворимый кофе были лишь сном, навеянным метафизической сущностью. Это означало сжечь все мосты, включая тот, на котором он сейчас стоял.

Посмотрел на свои руки. Обычные руки. Короткие ногти, на подушечках старые мозоли от турника в школьном дворе, бледная кожа. Никаких магических символов, никакой светящейся крови.

«Чтобы вспомнить себя, придётся заново пережить прошлое».

Алекс сделал шаг.

Туман принял его. Он был не влажным и не холодным. Был густым, как жидкое стекло, и обволакивал тело, проникая под одежду, в лёгкие, под кожу. Звуки отрезало мгновенно. Он не слышал ни стука своего сердца, ни хруста мелких камней под ногами. Абсолютная, ватная глухота.

Шёл, выставив руки вперёд. Десять шагов. Двадцать. Каменная комната давно скрылась за спиной, но темнота не рассеивалась.

Внезапно туман поредел. Алекс оказался на краю огромного плато. Под ним, насколько хватало глаз, простиралась бездна, заполненная клубящимся серебром. Над головой пылало не солнце. Там висел гигантский, пульсирующий фиолетовый кристалл, заливающий пейзаж мертвенным, призрачным светом.

А прямо перед ним, в десяти метрах, начиналось строительство.

Сотни людей или существ, похожих на людей тащили глыбы серого камня. Они двигались медленно, механически, их лица были скрыты капюшонами. Воздух дрожал от напряжения. На краю плато, спиной к Алексу, стояла фигура. Она не носила камней. Просто стояла и смотрела в бездну, и от её неподвижности воздух вокруг казался твёрдым. Фигура медленно повернулась.

Это была не Бланш, не Олег. Это был он сам. Точная копия Алекса, но старше лет на десять. Лицо двойника было изрезано глубокими морщинами, глаза светились тем же фиолетовым светом, что и кристалл в небе, а в руках он держал не камень, а кусок чистого, первородного огня.

— Наконец-то, — сказал двойник голосом, в котором смешались хруст битого стекла и шелест осенних листьев. — Я заждался. Нам нужно достроить замок до заката. Враги уже у ворот.

— Каких ворот? — прошептал Алекс, чувствуя, как реальность снова даёт трещину, на этот раз прямо под его ногами. — Я не строитель. Я…

— Ты — герцог, — перебил его двойник. — А я — это ты, если бы ты не струсил десять лет назад. Познакомься с твоим прошлым, которое ты так старательно пытался забыть.

Двойник протянул руку, в которой билось живое пламя. Алекс посмотрел на свою ладонь. Она больше не была бледной. Кожа на ней начала медленно наливаться тем же фиолетовым свечением.

Запах полыни стал невыносимым, забивая ноздри, оседая на языке пеплом. Алекс сделал шаг навстречу двойнику и взял протянутую руку. Пламя не обожгло. Оно вошло в его плоть ледяной иглой, выжигая последние остатки памяти об Excel, парковке и растворимом кофе.

Туман за его спиной сомкнулся, навсегда отрезая путь назад. Первая глава его новой жизни, сотканная из пепла старой, началась.

Глава 2. Тёплый свет трактира

Ледяная игла пламени, вошедшая в ладонь, не жгла плоть. Она жгла память. Боль от удара головой в каменной комнате показалась Алексу детской щекоткой по сравнению с тем, что происходило сейчас. Фиолетовый свет плато, двойник с лицом, похожим на потрескавшуюся глину, и бездна, пахнущая чернотой — всё это схлопнулось, как лопнувший мыльный пузырь.

Мир вывернулся наизнанку.

На секунду Алекс ослеп. В ушах стоял невыносимый, высокочастотный звон, словно лопнула струна гигантской арфы. Запах полыни и гари сменился густым, тяжёлым духом жареного лука, кислого дешёвого эля, мокрой псины и немытых человеческих тел. Звон оборвался так же резко, как и начался, и на смену ему пришёл гул.

Живая, пульсирующая, многоголосая стена звука.

Алекс открыл глаза.

Он больше не стоял на краю метафизической пропасти. Он сидел за грубо сколоченным деревянным столом. Под его локтем была липкая, исцарапанная столешница, покрытая кругами от сотен кружек и следами от ножей. Ноги в дешёвых офисных ботинках упирались в щербатый каменный пол, присыпанный свежей соломой и сором.

Он был одет иначе. Вместо рубашки в клетку — плотная льняная туника бурого цвета, поверх которой надета потёртая кожаная безрукавка. На поясе висел тяжелый кошель, набитый чем-то металлическим, впивающийся в бедро при каждом движении.

Его руки. Он посмотрел на свои ладони. Мозоли от турника исчезли. Пальцы стали грубее, ногти чёрными от въевшейся грязи, на костяшках сбитой правой руки наливался свежий синяк. Это были руки человека, который привык не стучать по клавиатуре, а сжимать рукоять меча или лопату.

— Эй, соня! — гаркнули прямо над ухом. — Ты эль заказывал или будешь дальше храпеть в пену?

Алекс вздрогнул и поднял голову. Над ним нависала гора. Человек-гора, метра под два ростом, с широченными плечами, которые едва не задевали низкие потолочные балки трактира. Лицо покрывала густая, седеющая борода, заплетённая в две косы, в которые были вплетены медные бубенцы. При каждом слове они тихо позвякивали.

— Я… — голос Алекса был чужим. Хриплым, прокуренным, привыкшим перекрикивать шум. — Я не…

— Вот и ладу, — перебила его гора, бухая на липкий стол огромную оловянную кружку, от которой поднимался густой ячменный пар. — А то я уж думал, ты дух испустил прямо в мою смену. Золото на стол.

Рука Алекса сама, без участия мозга, нырнула в кошель на поясе. Пальцы нащупали тяжёлый кругляш. Он бросил его на столешницу. Раздался глухой, приятный звон. Бородач сгрёб монету волосатой лапой, попробовал её на зуб, удовлетворенно крякнул и, развернувшись, исчез в клубах сизого дыма.

Только теперь Алекс позволил себе по-настоящему вдохнуть.

Он находился в трактире. Огромном, шумном, пропахшем потом и дешёвой стряпней. Низкий потолок подпирали массивные дубовые столбы, почерневшие от времени и копоти. В центре зала, в огромном открытом очаге, ревело пламя. Настоящее, живое, с треском пожирающее целые бревна. Тепло от него волнами расходилось по помещению, заставляя потеть под плотной туникой.

Над огнём на огромном железном вертеле жарилась целая туша кабана. Жир капал на угли, взрываясь снопами искр.

Люди. Их здесь были десятки. За длинными столами, приставленными друг к другу, сидели наёмники в помятых кирасах, угрюмые крестьяне из окрестных деревень, пара странствующих монахов в серых рясах и шумная компания торговцев, громко спорящих о ценах на шерсть. Воздух был синим от табачного дыма, который курили из длинных глиняных трубок.

Это была империя Риверсноу. Знание пришло само, как всплывает утопленник. Оно не было воспоминанием в привычном смысле. Оно было частью крови, текущей в его венах. Он знал название этой страны, знал, что за окнами трактира сейчас глубокая осень, а река Сноу, давшая имя империи, уже начала покрываться первой, хрупкой коркой льда у берегов. Знал, что столица, Ледяной Предел, находится в трёх днях пути отсюда.

Но он не знал, как его зовут.

В этом воспоминании у него не было имени «Алекс». Пытаясь обратиться к себе мысленно, он натыкался на глухую стену. Был просто «я». Человек, сидящий за липким столом с кружкой эля.

Сделал глоток. Напиток оказался густым, сладковатым и невероятно крепким. Алкоголь ударил в голову мгновенно, тёплой волной, смывая остатки липкого ужаса от фиолетового плато. Алекс перевел взгляд на свои руки, лежащие на столе. Пальцы слегка подрагивали. Он с силой сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогла сфокусироваться.

«Это всё ещё сон, — попытался убедить он себя. — Кома. Или Смотритель порога накачал меня какой-то дрянью. Это просто очень детальная галлюцинация».

Но теория галлюцинации трещала по швам. Слишком много деталей, раздражителей. Он чувствовал, как шерстяная туника колет шею, как от соседа по столу, здоровенного детины с перебитым носом, несёт чесноком и немытым телом так, что слезятся глаза. Слышал, как за соседним столом кто-то фальшиво, но очень громко наигрывает на расстроенной лютне похабную балладу о вдове и мельнике.

Слишком реально для сна. Он заставил себя поднять голову и осмотреть зал. Искать зацепки. Искать аномалии.

Люди пили, ели, смеялись, ссорились. Обычный вечер в придорожном трактире «Свинья и Серп». Название тоже всплыло в памяти само собой, вместе с пониманием, что это заведение славится на весь тракт самым разбавленным элем и самыми драчливыми вышибалами.

И тут он увидел её. Она стояла у дальнего конца стойки, балансируя на ладони правой руки тяжёлым деревянным подносом, уставленным кружками. Левая рука была свободна.

Анабель. Имя вспыхнуло в сознании не как воспоминание, а как физический факт, такой же неоспоримый, как огонь в очаге. Анабель. Не Бланш из его обрывочных видений. Анабель.

Она была совсем юной. Лет семнадцати, может, восемнадцати на вид. На ней было простое платье из некрашеного льна, поверх которого был надет грязный передник. Выгоревшие на солнце волосы цвета спелой пшеницы были небрежно скручены в узел на затылке, но несколько прядей выбились и прилипли к влажной от кухонного жара шее.

Она не шла — она танцевала.

В этом аду из пьяных выкриков, звона посуды и густого дыма она двигалась с грацией дикой кошки. Вот она ставит кружку перед краснолицым торговцем. Тот пытается игриво шлепнуть её по заду. Анабель даже не сбивается с шага. Она делает едва уловимый пируэт, пропуская его лапу мимо, и с ослепительной, беззаботной улыбкой говорит что-то. Торговец, секунду назад собиравшийся рыкнуть, вдруг заливается глупым смехом и сам протягивает ей монету.