Стрелок

Он, Стрелок, чье имя когда-то произносили с надеждой и уважением, чей силуэт на горизонте означал спасение для слабых и смерть для злодеев, стал пешкой. Слепым, безвольным орудием в руках того, кто обладал достаточной силой, ресурсами и извращенной фантазией, чтобы выключить его сознание и нацепить на него маску убийцы невинных. Мясник из Лощины. Так они будут его называть. Так они уже, наверное, его называют, те немногие выжившие, что успели убежать в лес и теперь разносят весть по всей округе. Его имя станет синонимом чудовища, его портреты будут вешать на столбах с надписью «Живым или мертвым», и ни одна живая душа не поверит в его невиновность. Да и как поверить, если он сам не уверен в ней до конца?

Но где-то там, за пеленой серого снега, среди теней и руин, ходит тот, кто сделал это. Тот, кто носит с собой пули из вулканического стекла. Тот, кто плетет заклятия или использует технологии, способные подчинять волю и стирать память. Тот, кто привел с собой отряд головорезов с армейскими винтовками. Тот, ради кого была устроена вся эта кровавая инсценировка. И он допустил ошибку. Все преступники допускают ошибки. Он оставил в живых свидетеля. Не жертву — свидетеля. Того, кто способен прочитать язык улик и пойти по следу. Того, у кого есть мотив, более сильный, чем жажда наживы или славы. Того, кто одержим жаждой искупления.

Стрелок разжал ладонь и еще раз посмотрел на обсидиановый шарик. В сером свете утра он казался бездонным, как зрачок самой бездны. Теперь это была не просто пуля. Это был компас. Вещественное доказательство. Указатель. Он знал, откуда берутся такие вещи. Знал из книг, из легенд, из пьяных рассказов бывалых путешественников, которым никто не верил. Из Проклятых земель, с Дикого Запада, что лежит за Черными Пиками. Из мест, откуда не возвращался ни один караван, куда не долетают птицы и где солнце всходит кроваво-красным, а закаты длятся часами, окрашивая небо в цвета гниющей плоти. Из царства, где, как говорят, реальность истончается, сходит с ума, скручивается в спираль, и где живут существа, забытые богами и людьми. Место, которого нет на картах, потому что любой картограф, попытавшийся его нанести, сходил с ума.

Он опустил пулю в нагрудный карман, поближе к сердцу, и она тут же обожгла его кожу ледяным поцелуем сквозь ткань рубахи. Это будет его талисман. Его якорь. Его напоминание о том, что он — не убийца. Что он — жертва. И что он станет палачом.

Он развернулся спиной к лесу, спиной к дороге, ведущей в цивилизацию, к городам и фортам, где его, скорее всего, уже ждет виселица. Он снова посмотрел на мертвую деревню, на тела, которые нужно бы похоронить, но у него не было на это времени. На мертвых людей, которым он не смог помочь и в чьей смерти его заставили сыграть главную роль. Оправдываться перед теми, кто выжил, было бессмысленно. Его вина была выгравирована на гильзах его собственным именем. Его приговор уже подписан обществом. Но у него был другой суд. Высший суд. Тот, который он вершит сам. И приговор, который он намеревался привести в исполнение, был окончательным и обжалованию не подлежал.

Он посмотрел на запад, туда, где тучи были темнее, где они клубились, словно дым над жерлом исполинского вулкана, и где даже свет, казалось, боялся ступать на землю. Где-то там, за сотни миль бездорожья, болот и пустошей, лежит ответ. Где-то там скрывается враг, у которого нет имени и нет лица, но есть одна отличительная черта — он носит в своем арсенале пули из вулканического стекла. А значит, найти его — лишь вопрос времени. И времени у Стрелка было предостаточно. Целая вечность, украденная у смерти.

— Я найду тебя, — прошептал он, и его голос, хриплый, сухой, сорванный, прозвучал не как обещание, а как констатация факта. Как запись в книге судеб, сделанная несмываемыми чернилами. — Я пройду по твоему следу через все Проклятые земли. Я пересеку пустоши и горы. Я спущусь в самые темные ущелья и поднимусь на самые высокие пики. Я найду тебя, кем бы ты ни был — человеком, демоном, богом или дьяволом. И когда я найду тебя, когда ты увидишь мое лицо, когда ты заглянешь в мой единственный глаз… я верну тебе эту пулю. Собственной рукой.

Он не стал искать своего коня. Циан был либо мертв, либо угнан. Он не стал мародерствовать и собирать припасы в разоренной деревне — брать что-либо у мертвых, которых он не смог защитить, казалось кощунством. Он проверил, крепко ли сидит в кобуре на поясе охотничий нож. Затем, размеренными, скупыми движениями, перезарядил «Миротворец» патронами из кожаного подсумка, висевшего на бедре. Шесть патронов — шесть смертей — вошли в каморы барабана с тихим, успокаивающим щелчком. Он поправил рваный, обгоревший воротник плаща, поднял его, чтобы хоть как-то укрыться от пронизывающего ветра. И зашагал на запад.

Пепел Лощины еще долго кружился в воздухе за его спиной, словно мертвые души пытались удержать его, проклясть или, быть может, благословить на долгий и страшный путь. Но он шел, не оборачиваясь. Высокая, угловатая, мрачная фигура в развевающемся на ветру изодранном плаще, постепенно растворяющаяся в серой пелене начинающегося снегопада. Фигура, которую гнала вперед не жажда славы, не мечта о золоте и не надежда на прощение. Фигура, движимая ледяным, сжатым в кулак обсидиановым возмездием.