Ты ушла от Меня

«Пустые мечты», — снова и снова звенел в голове голос Насти, и эти два слова, простые и безжалостные, были, пожалуй, самым точным определением всей его жизни. Она была права. Что толку от мечтаний, если не можешь купить даже новые сапоги? Что толку от веры в себя, если реальность каждый день бьёт тебя мордой об стол? Что толку от надежды, если она раз за разом оборачивается лишь новым разочарованием? Серёга прикрыл глаза, прислонившись затылком к холодной каменной кладке, и ему захотелось исчезнуть, раствориться в этом дожде, стать одной из капель, стекающих в сточную канаву, чтобы никогда больше не просыпаться, не чувствовать, не думать. Ему хотелось, чтобы это утро никогда не наступало, чтобы не просыпаться в промокшей, пропахшей сыростью комнате, не тащиться в гильдию за очередным унижением, не видеть насмешливых лиц и не слышать презрительных голосов. Чтобы не существовало ни Насти, ни Артура, ни этой проклятой гильдии, ни этого города, ни всего этого мира, который с самого начала был настроен против него.

Но он знал, что утром всё повторится, что этот день не станет последним, что впереди его ждут новые унижения, новые разочарования, новые удары судьбы, от которых не будет защиты. Он встанет, натянет мокрые, холодные сапоги, перехватит пояс с ржавым мечом и пойдёт туда, где его снова назовут бездарем, нищебродом, пустым местом, и он снова проглотит это молча, потому что другого выхода у него нет. Потому что авантюрист — это всё, что у него осталось, единственное, что связывает его с этим миром, единственное, что не даёт ему окончательно сломаться, даже если он самый худший авантюрист в этом городе, в этой стране, во всём этом проклятом мире.

Дождь усиливался, словно само небо решило обрушить на город всю свою ярость, и Серёга наконец отлепился от стены, сделал шаг под открытое небо, позволяя ледяным струям мгновенно промочить его насквозь. Волосы облепили лоб, куртка потяжелела, в сапогах захлюпало ещё сильнее, и каждый шаг давался с трудом, как будто ноги налились свинцом. Он посмотрел на небо — тёмное, серое, безнадёжное, — и где-то за тучами, далеко-далеко, глухо заворчал гром, словно огромный зверь, ворочающийся в своей небесной берлоге.

«И почему я не родился богатым? — подумал он, и эта мысль, старая, как сам мир, пришла к нему в голову, наверное, в тысячный раз. — Почему не с магическим даром? Почему не с сильными покровителями? Почему не в семье, где меня бы с детства окружали заботой и вниманием, где у меня было бы всё, что нужно для нормальной жизни?»

Ответа не было. Только дождь барабанил по камням, да ветер завывал в переулках, как раненый зверь, и в этом вое Серёге слышалось что-то до боли знакомое, что-то созвучное его собственному внутреннему состоянию.

Он пошёл. Медленно, неуклюже, шлёпая по лужам, не разбирая дороги, сворачивая то в один переулок, то в другой, и его одинокая фигура, сгорбленная и жалкая, скользила сквозь пелену дождя, как призрак, как тень человека, которым он когда-то мечтал стать. Улицы были пусты — в такую погоду ни один разумный человек не высунет носа наружу, все попрятались по домам и тавернам, и лишь стайка мокрых, жалких собак жалась под аркой старого дома, провожая его голодными, тоскливыми взглядами. Одна из них, тощая, с выпирающими рёбрами, тихо заскулила, но Серёга не обратил на неё внимания, он брёл, не разбирая дороги, и в голове его крутились обрывки мыслей, горьких и острых, как осколки стекла, о которые он резался снова и снова, не в силах остановиться.

Он вспоминал, как познакомился с Настей, как впервые увидел её в маленьком трактире на окраине, где она помогала своему дяде-трактирщику, как долго не решался заговорить с ней, как она первая улыбнулась ему, и как эта улыбка осветила весь его серый, унылый мир. Вспоминал её смех, её тёплые ладони, её слова о том, что он обязательно станет великим, что ему просто нужно верить в себя и не сдаваться, и как он, глупый, наивный, верил ей, верил каждому её слову, каждой улыбке, каждому прикосновению. Каким же он был идиотом. Каким же глупцом. Верить в то, что нищая девчонка из трактира полюбит его просто так, без денег и положения, — разве так бывает? Может, где-то в сказках, которые рассказывают детям на ночь, и бывает, но не здесь, не в этом городе, где всё решает звон монет и блеск золота, где за каждым углом тебя подстерегает обман, где любовь продаётся и покупается, как товар на рынке.

Он вспоминал и насмешки в гильдии, все те бесчисленные случаи, когда над ним подшучивали, когда его унижали, когда ему давали самые грязные и самые опасные поручения, а платили меньше, чем другим, как будто его труд стоил меньше, чем труд любого другого человека. Вспоминал, как однажды его не пустили в таверну, потому что у него не было денег даже на кружку пива, и как он стоял под дверью, слушая доносившиеся изнутри весёлые голоса и смех, чувствуя себя изгоем, отщепенцем, человеком, которому нет места среди живых. Вспоминал, как у него украли последние сбережения, как он не смог доказать, кто это сделал, потому что никто не стал слушать жалобу безродного медяка, и как он потом несколько дней питался одними объедками, которые выпрашивал у уличных торговцев. Он вспоминал всё это и чувствовал, как в груди поднимается что-то тёмное, липкое, удушающее, как его захлёстывает волна горечи и обиды, смешанной с бессильной злостью.

Обида? Злость? Ненависть? На кого? На Настю, которая предала его так легко и так жестоко? На Артура, который даже не счёл нужным взглянуть на него серьёзно, для которого он был просто грязью, прилипшей к подошве? На гильдию, которая выплюнула его на самое дно и с тех пор лишь пинала, не давая подняться? На судьбу, которая с самого начала не дала ему ни единого шанса, ни единой возможности вырваться из этого круга? Пожалуй, на всех сразу. Но больше всего — на самого себя. За то, что был слабым. За то, что не смог. За то, что продолжал верить, когда верить уже было нельзя, и за то, что позволил им всем растоптать себя.

Он шёл, пока не оказался на окраине города, у старого каменного моста через реку, которая в это время года была особенно полноводной и бурной. Вода в реке вздулась, бурлила, пенилась, несла с собой мусор, сломанные ветки, обломки досок и, возможно, чью-то утонувшую лодку, и всё это стремительно уносилось течением, исчезая в серой пелене дождя. Мост выглядел ненадёжным, шатким, его старые, потемневшие от времени доски прогибались под ногами, а перила местами были сломаны, но Серёга знал — он выдержит, этот мост стоит здесь уже не первое столетие и простоит ещё столько же. Он стоял здесь много раз, глядя на тёмную воду, на её стремительное, неумолимое течение, и иногда ему казалось, что река зовёт его, что она нашёптывает ему что-то на своём языке, что если сделать шаг вперёд, перешагнуть через перила и броситься вниз, всё закончится. Не будет больше ни боли, ни унижений, ни голода, ни холода. Только темнота и покой. Вечный покой, которого он так жаждал.

Но он не делал этого шага. Что-то удерживало его, какая-то неведомая сила, которую он не мог объяснить ни логикой, ни здравым смыслом. Может, инстинкт самосохранения, заложенный в каждом живом существе. Может, остатки гордости, которая не позволяла ему сдаться так просто. Может, та самая глупая, иррациональная надежда, которую он так ненавидел в себе и от которой так хотел избавиться. Где-то глубоко внутри, под слоями боли и унижения, всё ещё тлел крошечный уголёк, который не давал ему сдаться окончательно, который нашёптывал, что завтра будет лучше, что найдётся выход, что однажды он докажет всем, и Насте в первую очередь, что они ошибались. «Пустые мечты», — снова прошептал голос в его голове, и этот голос был похож на голос Насти, холодный, безжалостный, уничтожающий.

Серёга остановился на середине моста, схватился за мокрые, скользкие перила, наклонился вперёд, вглядываясь в бурлящую внизу воду, которая была чёрной, как смоль, и в её отражении не было даже проблеска света, ни единого блика, ни единой искры. Он смотрел в неё, как в бездну, и бездна смотрела в него, и в этом взгляде было что-то завораживающее, гипнотическое, что-то, что тянуло его вниз, в темноту, в небытие.

«Прыгай», — шептал дождь, стуча по его плечам и голове.

«Прыгай», — шуршал ветер, раскачивая старые доски моста.

«Прыгай», — скрипело дерево под его ногами, как будто сам мост устал нести его вес.

Серёга закрыл глаза, и в этот момент внутри у него что-то треснуло — тонко, жалобно, как будто последняя струна, удерживавшая его на плаву, лопнула, не выдержав напряжения. Из груди вырвался сдавленный стон, похожий на вой раненого зверя, и этот звук, сорвавшийся с его губ, был полон такой тоски и отчаяния, что даже дождь, казалось, на мгновение стих, прислушиваясь. Он ударил кулаком по перилам, разбивая костяшки пальцев в кровь, и боль, резкая, отрезвляющая, пронзила его руку, заставив распахнуть глаза и отшатнуться назад.

Нет. Он не прыгнет. Он не доставит им такого удовольствия. Если он умрёт, все просто пожмут плечами, скажут: «Ну и поделом», а Настя, может быть, даже улыбнётся, узнав о его смерти. Артур, скорее всего, вообще не вспомнит о его существовании, для него Серёга был лишь досадной помехой, мелкой соринкой, которую легко смахнуть с глаз. Нет. Так нельзя. Если уходить, то не так, не сдавшись, не признав поражение, не оправдав их ожиданий. Он отшатнулся от перил, сделал несколько шагов назад, и сердце его колотилось в груди, как бешеное, как будто он только что избежал смертельной опасности. Кровь стекала по пальцам разбитой руки, смешиваясь с дождевой водой, оставляя на мокрых досках моста едва заметные розовые разводы, которые тут же смывались новыми потоками. Серёга посмотрел на свою руку, сжал и разжал кулак, чувствуя, как боль пульсирует в разбитых костяшках, и эта боль помогла, она напомнила ему, что он ещё жив, что его сердце ещё бьётся, что он ещё способен чувствовать.

— Я ещё жив, — прошептал он вслух, и голос его прозвучал хрипло и неуверенно, но в нём была какая-то новая, незнакомая прежде решимость. — Я ещё здесь.

Дождь немного стих, словно уважая его решение, ветер перестал завывать так пронзительно, и в наступившей относительной тишине Серёга вдруг услышал стук собственного сердца, гулкий и ровный, отсчитывающий секунды его жизни. Он стоял на мосту, мокрый до нитки, избитый, нищий, но всё ещё живой, и впервые за этот бесконечный, мучительный день ему показалось, что где-то там, за плотной пеленой туч, может быть, есть просвет, что ночь не будет длиться вечно, что утро всё-таки наступит.

Он повернул обратно к городу, решив, что нужно где-то переждать ночь, потому что оставаться под открытым небом в такую погоду было равносильно самоубийству. Обычно он снимал угол в дешёвом пансионе на окраине, но платить было нечем, хозяйка и так уже грозилась вышвырнуть его вон, а после сегодняшнего, после того как он не заплатил за последнюю неделю, она наверняка приведёт угрозу в исполнение. Можно попробовать переночевать в гильдии — там есть общий зал с длинными деревянными лавками, где иногда ночевали такие же бедолаги, как он, хотя сторож, старый ворчливый дед с вечно недовольным лицом, мог прогнать его. Но выбора не было, и Серёга, глубоко вздохнув, направился к центру города, шлёпая по лужам и стараясь не обращать внимания на холод, пробиравший его до самых костей.

Он шагал обратно по раскисшей дороге, и мысли его постепенно принимали более спокойный, почти философский оборот, как будто после всего пережитого его сознание нашло наконец какую-то точку опоры. Он думал о том, что дно — это тоже место, что ниже уже некуда, что если оттолкнуться от самого дна, можно начать всплывать, медленно, с трудом, но всё-таки всплывать. Конечно, для этого нужны силы, нужны деньги, нужно хоть какое-то снаряжение, но ведь можно начать с малого, с тех же крысиных подвалов, с собирания трав, с беготни по поручениям. По крупицам копить, по капле выжимать из себя, по крохам собирать то, что когда-нибудь позволит ему подняться хотя бы на одну ступень выше. Медленно, очень медленно, но двигаться, не останавливаясь, не сдаваясь, не позволяя себе утонуть.

«Связи и золото, — подумал он с горечью, перешагивая через очередную лужу. — Ну что ж. Значит, будут мне и связи, и золото. Когда-нибудь. Если не сдохну раньше». Эта мысль не принесла особого утешения, но хотя бы дала направление, хотя бы указала путь, по которому нужно идти. Он не будет больше ждать чуда, не будет надеяться на чью-то помощь, не будет рассчитывать на удачу, которая, как он уже давно понял, никогда не была на его стороне. Он будет рассчитывать только на себя, на свои собственные силы, на свою собственную волю, которая, несмотря ни на что, ещё не была сломлена окончательно.

Серёга вошёл в городские ворота, кивнув сонному стражнику, который даже не посмотрел на него, укрывшись от дождя в своей будке, и оказался на знакомых улицах, которые сейчас, в этот дождливый вечер, казались ему какими-то чужими и неприветливыми. Улицы были всё так же пустынны, дождь шуршал по крышам, стекал с навесов, журчал в водосточных желобах, и в этом монотонном шуме было что-то убаюкивающее, что-то, что заставляло мысли течь медленнее, спокойнее, отстранённее. Где-то гулко хлопнула ставня, захлопнутая порывом ветра, где-то вдалеке залаяла собака, и этот лай, такой обыденный и привычный, почему-то успокоил Серёгу, напомнив ему, что жизнь продолжается, что мир не рухнул, что завтра снова взойдёт солнце.

Он добрался до гильдии, когда уже совсем стемнело, и здание из серого, грубо отёсанного камня, приземистое и мрачное, стояло на центральной площади, как древний страж, молча наблюдающий за жизнью города. Над входом висела вывеска с эмблемой гильдии — скрещённые меч и посох на фоне щита, — и эта эмблема, потускневшая от времени и непогоды, казалась сейчас какой-то насмешкой над всем, во что Серёга когда-то верил. Свет в окнах не горел, значит, собрание уже закончилось, и все разошлись по тавернам, по домам, по своим делам, и только он, одинокий и нищий, стоял перед закрытой дверью, не зная, пустят ли его внутрь. Он потянул дверь, она оказалась незаперта, и это было хорошим знаком. Внутри пахло кожей, пивом и дешёвым маслом для светильников, этот запах, такой знакомый и привычный, на мгновение вернул его к реальности.

За конторкой, положив голову на сложенные руки, дремал старик-дежурный, и его редкие седые волосы разметались по столу, как пучок сухой травы. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на Серёгу без всякого выражения, в его взгляде не было ни враждебности, ни сочувствия, только усталость человека, который слишком много повидал на своём веку. — Закрыто, — буркнул он, и голос его прозвучал глухо, как будто старик говорил сквозь сон. — Я только переночую, — сказал Серёга, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. — В общем зале.

Старик поморщился, но ничего не ответил, то ли ему было всё равно, то ли он был слишком сонным, чтобы спорить, и снова опустил голову на руки, возвращаясь к своему прерванному сну. Серёга прошёл в зал, где стояли длинные деревянные столы и лавки, на которых обычно сидели авантюристы во время собраний и праздников, и в углу, у пустого холодного камина, нашёл сложенное в кучу старьё — старый плащ или попону, не разберёшь, — которое кто-то оставил здесь, видимо, за ненадобностью. Он стянул с себя мокрую куртку, разложил её на лавке в надежде, что к утру она хоть немного просохнет, снял сапоги, вылил из них воду, скопившуюся за время его долгого пути, и сел на лавку, поджав ноги, обхватив колени руками, пытаясь сохранить остатки тепла.

Ночь обещала быть холодной, и Серёга знал, что уснуть будет непросто, но хотя бы крыша над головой есть, и стены защищают от ветра, и дождь не льёт на голову, а это уже было немало, это уже было почти роскошью по сравнению с тем, что его ждало в противном случае. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором снова всплыло лицо Насти, её улыбка, ставшая вдруг такой чужой и жестокой, и её слова, которые, как ему казалось, навсегда врезались в его память. «В этом мире решают связи и золото». Он повторил эти слова шёпотом, как будто пробовал их на вкус, как будто хотел понять, что они значат для него теперь, после всего, что случилось. Потом тихо добавил, обращаясь к самому себе, к темноте, к этому холодному, пустому залу:

— Посмотрим.

Где-то далеко, за стенами гильдии, снова прогрохотал гром, и раскат его прокатился по небу, как колесница какого-то древнего божества, и дождь, ненадолго утихший, снова усилился, забарабанил по крыше, застучал в ставни, зашумел в водосточных трубах. Но Серёга уже почти не слышал его. Сон, тяжёлый и липкий, навалился на него, затягивая в темноту, и последняя мысль, мелькнувшая перед тем, как он провалился в забытьё, была простой и отчаянной: «Я ещё встану».

Он не знал, как и когда это произойдёт, не знал, что его ждёт завтра, не знал, сумеет ли он вообще подняться после такого удара, но впервые за долгое время он засыпал не с чувством бессилия и пустоты, а с едва заметной, злой решимостью, которая, как ему казалось, уже давно умерла в нём, но которая, оказывается, всё это время лишь пряталась где-то глубоко, ожидая своего часа. Как зверь, загнанный в угол, который вдруг перестал бояться, потому что терять ему больше нечего, он закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.

Ночь тянулась долго, и дождь не унимался до самого рассвета, словно небо решило вылить на землю всю свою скорбь, всю свою накопившуюся за долгие недели влагу. А когда над городом забрезжило хмурое, мутное утро, Серёга уже был на ногах, он встряхнул мокрую, так и не высохшую за ночь куртку, натянул её на плечи, поправил меч на поясе и вышел на крыльцо, щурясь от серого, рассеянного света. Небо по-прежнему было затянуто тучами, но дождь наконец прекратился, оставив после себя лужи, в которых отражались серые облака и верхушки домов, и воздух, холодный и сырой, пах мокрым камнем, прелой листвой и речной водой.

Серёга глубоко вдохнул этот холодный сырой воздух, чувствуя, как он наполняет его лёгкие, как проникает в каждую клеточку его измученного тела, и внутри у него было пусто и горько, но где-то на самом дне этой пустоты, как слабый огонёк в тёмной комнате, пульсировала жилка надежды. Маленькая, дрожащая, но живая. Он не позволит ей угаснуть. Не сегодня. Не после всего, что он пережил. Он шагнул с крыльца и направился к рынку, на ходу прикидывая, какую работу можно найти в этот ранний час, и нужно было найти хоть что-нибудь, любую, даже самую грязную, даже за гроши, потому что если он хотел подняться, если он хотел доказать им всем, что они ошибались, нужно было с чего-то начать. И он поднимется, чего бы это ни стоило.