Завидую подруге

Бармен ничего не ответил. Он просто кивнул — коротко, резко, — повернулся, взял с полки самый простой, ничем не примечательный стакан, без рисунков, без гравировки, из толстого стекла, и наполнил его водой из пластикового кувшина, который стоял тут же, на подсобном столике. Он не положил дольку лимона, не добавил лед, не воткнул трубочку. Просто стакан воды. Он поставил его передо мной с тем же выражением лица, с каким, наверное, ставил бы еду для бездомного кота. И тут же, не дожидаясь благодарности, повернулся к другому клиенту, который заказал какой-то сложный многослойный коктейль с яйцом и сиропом. Я осталась стоять, глядя на этот стакан. Стекло было холодным, покрытым мелкими капельками конденсата. Вода была прозрачной, чистой. Безвкусной. Как и моя жизнь. Как и я сама.

Я взяла стакан и сделала глоток. Вода обожгла горло холодом, и это немного привело меня в чувство. Но лишь на секунду. Я понимала, что не могу заставить себя вернуться обратно, к дивану, где Вероника уже, наверное, приканчивала свой третий десерт и рассказывала четвертую историю. Мне нужно было спрятаться. Хотя бы на пять минут. Хотя бы для того, чтобы перевести дух и убедить себя, что я не расплачусь на глазах у всей этой блестящей, равнодушной публики. Я оставила почти полный стакан на стойке — еще один жест, который, будь я Вероникой, стал бы поводом для галантного: «Вам не понравилась вода? Позвольте я закажу вам что-нибудь более достойное», — и на нетвердых ногах направилась в дальний угол бара. Туда, где, как я помнила, находился туалет.

Узкий коридор с тусклой лампочкой на стене и потертой ковровой дорожкой вел к двум дверям. На одной было написано «М», на другой — «Ж», обе надписи были выцарапаны на металлических табличках и частично закрашены черным лаком. Я толкнула дверь с буквой «Ж» и вошла в дамскую комнату. Это было небольшое помещение, отделанное бледно-розовой плиткой, местами треснувшей и потемневшей от времени. Три раковины с зеркалами, две кабинки. На полу, у стены, сиротливо стояло ведро со шваброй. Пахло здесь смесью жидкого мыла «цветочный микс» и какого-то едкого дезинфицирующего средства, которое не столько маскировало, сколько подчеркивало все остальные запахи. Но здесь было тихо. Гул бара — басы музыки, взрывы смеха, звон бокалов — доносился сюда приглушенным, невнятным рокотом, как шум далекого моря. Я прислонилась спиной к холодной плиточной стене и на секунду закрыла глаза.

Я стояла так, слушая собственное дыхание, и пыталась успокоить бешено колотящееся сердце. Оно стучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Это была паника? Нет. Это было что-то другое, что-то более глубокое и страшное. Это была экзистенциальная тошнота. Чувство, что ты существуешь, но твое существование не имеет никакого значения. Что ты можешь исчезнуть прямо сейчас, раствориться в воздухе, и никто, никто во всем мире этого не заметит. Вероника заметит, но только тогда, когда ей понадобится, чтобы я подержала её сумочку или подтвердила какую-нибудь её выдумку. Макс не заметит никогда. Денис тем более. Бармен забудет мое лицо через секунду после того, как я отойду от стойки. Я была никем. Нулем. Пустым местом. И весь этот вечер, каждая его минута, каждая деталь — от бесплатного тирамису до стакана воды без лимона — были жестоким, беспощадным подтверждением этого факта.

Я открыла глаза и заставила себя отойти от стены и приблизиться к зеркалу. Свет здесь был безжалостный — холодный, люминесцентный, тот, что используется в больницах и моргах. Он не льстил, не скрывал недостатки, а, наоборот, выпячивал их, делал рельефными, как карту местности. Я встала прямо перед центральным зеркалом, положила руки на холодные края раковины и, впервые за этот вечер, по-настоящему на себя посмотрела. Не мельком, не в отражении витрины, а прямо, пристально, как смотрят на незнакомого человека, пытаясь понять, кто он такой.

Из зеркала на меня глядела девушка, которую я знала двадцать семь лет, но сейчас, в этом резком, беспощадном свете, она казалась мне совершенно чужой. У неё были темные, густые волосы — возможно, единственная её настоящая красота, — но сегодня она не дала им ни единого шанса проявить себя. Они были собраны в небрежный, низкий хвост, перетянутый простой черной резинкой. Никакой укладки, никакого объема, никакого блеска. Несколько прядей выбились и теперь липли к бледным, почти восковым щекам. Бледным — потому что она никогда не пользовалась тональным кремом, румянами, бронзаторами и прочими женскими штучками, которые превращали Веронику в сияющее божество. «У меня нет на это времени», — всегда говорила она, но на самом деле у нее просто не было на это смелости. Она боялась, что, даже нанеся полный боевой раскрас, она все равно останется незамеченной, а это было бы еще больнее — стараться и провалиться.

У девушки в зеркале были глаза. Каре-зеленые, с длинными, загнутыми вверх ресницами, которые достались ей от природы без всякой туши. Пожалуй, это было единственное, что ей в себе нравилось. Но сейчас эти глаза выглядели тусклыми, уставшими, словно подернутыми пеплом. Под ними залегли глубокие тени — результат многих бессонных ночей, проведенных за книгой или просто в глядении в потолок. В уголках глаз уже намечались тонкие, едва заметные морщинки — первые вестники возраста, который ее пугал не тем, что уходит молодость, а тем, что уходит она сама, незамеченная, непризнанная, нелюбимая. Губы были бледными, сухими, чуть потрескавшимися. Она нервно облизала их, но это не помогло. Она перевела взгляд ниже. Серая футболка, которая когда-то, в далекой магазинной юности, была темно-серой, а теперь, после сотен стирок, стала цвета пыли, висела на ней мешком. Она скрывала все — линию талии, очертания груди, изгиб бедер. Она была не одеждой, а средством маскировки, способом сказать миру: «Не смотрите на меня, здесь не на что смотреть». Джинсы, удобные, растянутые на коленях, с нитками, торчащими из прорех. И кеды — старые, верные, с треснувшей подошвой. Ни одной детали, которая бы кричала: «Я здесь! Я интересна! Посмотри на меня!». Я была ходячей инструкцией по тому, как стать незаметной. Пособием по социальной мимикрии. Серой молью, которая сливается с корой дерева в надежде, что хищник пролетит мимо.

Я всматривалась в это лицо, в эту фигуру, в эту женщину, и чувствовала, как внутри разрастается черная дыра. Я искала в ней хоть что-то. Хоть какую-то искру, какой-то намек на ту сияющую, уверенную в себе богиню, которая сидела сейчас на диване и ела третий десерт. Я пыталась представить, что бы сделала Вероника, стоя на моем месте. Она бы, наверное, первым делом поправила волосы — распустила бы этот дурацкий хвост, взбила пряди пальцами. Потом она бы достала из сумочки помаду — яркую, алую, вызывающую — и одним точным движением нанесла бы её на губы, превратив бледную немочь в чувственный рот. Она бы улыбнулась своему отражению — открыто, смело, с вызовом. Она бы подмигнула. Она бы сказала: «Ну что, красотка, пойдем крушить сердца?». И она бы вышла из этого туалета совсем другим человеком. Потому что она умела себя создавать. А я… я стояла и не могла заставить себя даже просто расправить плечи. Мне казалось, что это бессмысленно. Что никакая помада, никакая укладка не скроют того, что внутри. А внутри была пустота. Или, что еще хуже, твердая, как камень, уверенность в собственной никчемности, которую не спрячешь ни за какими румянами.

И тут меня накрыло. Это было не постепенное осознание, а внезапный, резкий удар под дых. Все мысли, все чувства, все унижения этого вечера спрессовались в одну короткую, ясную, как вспышка молнии, фразу. Я задала себе вопрос, который годами дремал где-то в подкорке, который я старательно глушила книгами, работой, притворным безразличием. Вопрос, который грыз меня изнутри в три часа ночи, когда не спалось. Вопрос, который был одновременно и приговором, и криком о помощи. Я смотрела прямо в зрачки своему отражению. В эти каре-зеленые, тусклые, затравленные глаза. И я спросила. Спросила тихо, шепотом, который был едва громче дыхания, но в тишине пустого туалета он прозвучал как грохот барабана.

— Неужели я настолько страшная? — слова вырвались сами, помимо моей воли. Мой голос дрожал, срывался, он был чужим и жалким. — Что я не заслуживаю… даже просто стакана воды за чужой счет?

Тишина, которая последовала за этими словами, была оглушительной. Я смотрела в зеркало и ждала. Сама не знаю чего. Что отражение ответит мне? Что сейчас случится какое-то чудо, как в сказке, и зеркало скажет: «Ты прекрасна, просто мир слеп»? Нет. Я знала, что чуда не будет. Отражение молчало, и в этом молчании был весь ответ. Оно смотрело на меня с той же смесью жалости и презрения, с какой, наверное, я сама смотрела бы на бездомного щенка. Жалко, но что я могу поделать?

Я поняла, что плачу. Слезы не текли ручьем, это были просто две тонкие, горячие дорожки, которые скатились из уголков глаз и побежали вниз, к подбородку. Яне рыдала, не всхлипывала. Просто слезы текли сами по себе, и я не могла их остановить. Я увидела, как одна капля упала на серую футболку, оставив маленькое темное пятнышко. В этом было что-то символическое — даже мои слезы не были красивыми, даже плакать я не умела так, чтобы это тронуло чье-то сердце. Я смотрела на свое заплаканное отражение, на покрасневший нос, на припухшие веки, на дрожащие губы, и думала: «Вот она я. Вот моя истинная сущность. Жалкая, серая, никому не нужная женщина, которая плачет в туалете бара из-за того, что ей не дали бесплатный десерт». Я ненавидела себя в этот момент. Ненавидела лютой, чистой, концентрированной ненавистью. За свою слабость. За свою зависть. За свою неспособность быть другой.

Я открыла кран с холодной водой. Вода с шумом ударилась о фаянс раковины, заполнила тишину своим живительным, равнодушным журчанием. Я подставила сложенные лодочкой ладони под ледяную струю, набрала полные пригоршни и плеснула в лицо. Раз. Второй. Третий. Холод обжег кожу, отрезвил, привел в чувство. Я терла лицо с ожесточением, словно пыталась смыть не только слезы, но и саму себя — ту, жалкую и слабую. Я терла до тех пор, пока кожа не загорелась, не запылала. Потом я остановилась и снова посмотрела в зеркало. С мокрых волос, прилипших к вискам, капала вода. Тушь, которой на мне не было, не потекла, и от этого лицо выглядело еще более голым, беззащитным, как у ребенка после ванны. Глаза покраснели, но теперь в них не было слез. В них была пустота. Вакуум. Я смотрела на себя и уже ничего не чувствовала. Ни боли, ни злости, ни жалости. Просто усталость. Бесконечную, вселенскую усталость от необходимости притворяться, что все хорошо. Что меня устраивает роль второй скрипки. Что я не хочу быть на месте Вероники. Что мне не нужны бесплатные коктейли и восхищенные взгляды. Что я самодостаточна и мне никто не нужен. Все это было ложью. Мне было нужно. Мне было нужно то, что было у неё. Мне была нужна та легкость бытия, та уверенность, та любовь мира, которая изливалась на неё золотым дождем. Но я не знала, как это получить. Я не знала пароля. Я стояла перед закрытой дверью и даже не могла в нее постучать, потому что не верила, что мне откроют.

Я вытерла лицо бумажным полотенцем — грубым, коричневым, из тех, что не впитывают, а размазывают воду. Скомкала его и бросила в переполненную мусорную корзину. Потом сделала глубокий вдох. Раз, два, три. Выдох. Я заставила себя расправить плечи. Просто физическое действие, без всякой внутренней мотивации. Мышцы заныли от непривычного напряжения. Я так редко это делала. Я посмотрела на свое отражение в последний раз. Теперь на меня смотрела просто девушка с мокрыми волосами и красными глазами. Уже не та жалкая, плачущая развалина, но еще не уверенная в себе красавица. Где-то посередине. В лимбе. В подвешенном состоянии. Я не знала, сколько еще смогу так существовать — между завистью и самоуничижением, между желанием быть замеченной и страхом быть увиденной. Но прямо сейчас, в эту минуту, мне нужно было просто вернуться в зал. Просто досидеть этот вечер до конца. Просто дождаться, пока Вероника наиграется и мы поедем домой. И сделать вид, что ничего не случилось. Что я не плакала в туалете. Что мне не обидно. Что я и так всегда, всю свою сознательную жизнь, умела делать лучше всего. Делать вид, что я железная. Делать вид, что я невидимка и меня это устраивает.

Я глубоко вздохнула, толкнула дверь и снова шагнула в гулкий, прокуренный, пропитанный чужими желаниями и моими разочарованиями полумрак бара. Впереди меня ждал диван, где сияла Вероника, и остаток вечера, который мне предстояло как-то пережить. А где-то глубоко внутри меня, на самом дне, уже зрел немой, ещё не оформленный в слова вопрос: что дальше?