- -
- 100%
- +
Человек шагнул внутрь. Он двигался медленно, но не из-за неуверенности — из-за какого-то странного, почти царственного достоинства, не позволявшего ему спешить. Он откинул капюшон, и по залу прокатился едва слышный, но всеобщий вздох. Это был Дмитрий.
Наташа слышала о нём, конечно. Кто в их городе не слышал? Маг тьмы. Тот, кто живёт в старой башне на окраине. Тот, кто избегает людей и чья фигура окутана таким количеством легенд, слухов и страшных историй, что отделить правду от вымысла было уже невозможно. Говорили, что он может выпить душу одним лишь взглядом. Говорили, что он повелевает тенями и способен заставить их задушить человека во сне. Говорили, что его сердце давно превратилось в кусок льда, а кровь в его жилах холодна, как зимний рассвет. Говорили, что он бессмертен, что он старше самой этой башни, что он пришёл из тех времён, когда мир был совсем иным, — и что он останется, когда от города не останется и камня на камне.
Но всё это были лишь слова. Истории, которыми матери пугают непослушных детей. Сказки, рассказанные пьяными в таких вот трактирах. Наташа никогда не придавала им особого значения. Маги есть маги. Они существуют где-то на периферии жизни, занимаются своими непонятными делами и редко вмешиваются в жизнь простых людей. Она видела магов лишь издалека, на ярмарках или праздниках, — чинных, одетых в тёмные мантии, держащихся особняком. Они внушали ей скорее любопытство, чем страх. Но сейчас, глядя на Дмитрия, она впервые поняла, что значит по-настоящему испугаться.
Он был не просто человек. Это было видно по тому, как двигался воздух вокруг него. Как тени в углах зала, казалось, тянулись к нему, лизали его сапоги, обвивали подол плаща. Как пламя очага, вздрогнув, пригнулось ещё ниже, будто стремясь укрыться. Как лица людей побледнели, а глаза наполнились первобытным, животным страхом, который не поддаётся разуму.
Он был молод — насколько можно было судить по лицу, лишённому возраста. Бледная кожа, гладкая, как у статуи, но не холодная, а скорее... полупрозрачная, будто сквозь неё просвечивала сама тьма. Резкие, словно высеченные из камня линии скул. Тонкие, плотно сжатые губы. Тёмные волосы, слегка вьющиеся у висков, спадали на лоб неряшливыми прядями. Но самым поразительным были глаза — чёрные, блестящие, как обсидиан, глубокие, как бездна. Они, казалось, не отражали свет, а поглощали его. И в них таилась такая бездна... такая бездна, что Наташа, заглянув в них на мгновение, почувствовала, как у неё закружилась голова.
Он прошёл через зал. Люди расступались перед ним, как трава перед ветром. Кто-то отшатывался, опрокидывая кружки. Кто-то зажмуривался. Кто-то шептал молитвы. Кто-то просто сидел неподвижно, парализованный ужасом, не в силах отвести от него взгляда. Он же, казалось, никого не замечал. Его взгляд был устремлён вперёд, в темноту, в пустоту, в никуда. И лишь на секунду он задержался на их столе. На ней.
Наташа почувствовала этот взгляд. Он был как удар — не физический, но эмоциональный. Словно кто-то заглянул в самую глубину её души, раздвинул завесы, сорвал покровы и увидел всё: её одиночество, её страхи, её надежды, её боль. Ей захотелось сжаться, спрятаться, закричать. Но она не могла пошевелиться. Могла лишь сидеть и смотреть, как маг проходит мимо, как занимает место в противоположном, самом тёмном углу зала, как растворяется в тени, оставляя лишь тусклый отблеск огня на массивном перстне.
— Это он... — выдохнула Лара, сжимая руку Наташи до боли. — Сам...
— Тише, — шикнула Марика. — Не смотри на него. Делай вид, что мы его не заметили.
— Да как тут не заметить, — прошептала Наташа, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. — Он же смотрит на нас.
— Вот именно, — дрожащим голосом ответила Марика. — Поэтому — не поднимай глаза.
Она судорожно вцепилась в свою пустую кружку, уставившись в неё, как в оракула. Лара последовала её примеру. Но Наташа не могла удержаться. Она снова подняла взгляд. И встретилась с ним.
Он смотрел на неё. Не на них — на неё. Его взгляд был устремлён прямо на неё, и в этом взгляде не было того пугающего холода, который она ожидала увидеть. В нём была лишь задумчивость. И странное, почти невесомое внимание. Так смотрит художник на незнакомую натуру, размышляя, как перенести её на холст. Так смотрит путник на далёкий огонёк в ночи. Так смотрит человек на нечто прекрасное, но недоступное. И от этого взгляда ей стало ещё страшнее. Потому что неизвестность страшнее любой угрозы.
— Нужно уходить, — прошептала Марика, не поднимая головы. — Этот эль уже в горло не лезет.
— Куда же вы? — удивилась Наташа. — Мы только начали!
— У меня живот скрутило, — соврала Марика. — И Лара уже зевает. Правда, Лара?
— А? Да-да, — поспешно закивала та. — Мне ещё завтра рано вставать, брат уезжает на ярмарку, нужно собрать его.
Наташа смотрела на своих подруг с изумлением. Ещё минуту назад они и не думали расходиться. Они смеялись, болтали, строили планы. А сейчас сидели бледные, трясущиеся, готовые вскочить и бежать без оглядки. И причиной тому был он. Этот человек в тёмном углу. Этот маг, который даже не сделал ничего угрожающего — просто вошёл, просто сел, просто смотрел. Но сам факт его присутствия был для них невыносим.
— Я останусь, — твёрдо сказала Наташа. — Допью свой эль.
Марика и Лара переглянулись. В их глазах был ужас, смешанный с непониманием.
— Ты с ума сошла? — прошептала Марика. — Рядом с ним?
— А что он мне сделает? — спросила Наташа, нарочно громче, чем следовало. — Я в людном месте. Здесь полно народу. Вряд ли он станет превращать меня в жабу на глазах у всех.
Она сама не до конца понимала, зачем это говорит. Возможно, ей хотелось показать свою храбрость. Возможно, доказать самой себе, что она не трусиха. Возможно, это был протест — глупый, бессмысленный, но такой свойственный её натуре. Протест против страха, который, как заразная болезнь, расползался по залу, заражая всех, включая самых крепких мужчин. Она не хотела быть частью этого стада. Не хотела поддаваться панике, причины которой не понимала.
— Ну и зря, — обиделась Марика, поднимаясь. — Сиди тут, если хочешь. А я не собираюсь рисковать своей душой.
— Я тоже пойду, — прошептала Лара, боязливо покосившись в тёмный угол. — Прости, Наташ.
Они быстро, не оглядываясь, направились к выходу, стараясь держаться как можно дальше от того угла, где сидел маг. Их фигуры мелькнули в дверном проёме и растворились в ночи. Дверь закрылась. Наташа осталась одна.
Проводив их взглядом, она почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Это было унизительно. Её попросту бросили. Бросили, как бросают ненужную вещь, как открещиваются от человека, от которого может исходить опасность. Она знала их много лет. Она считала их подругами. Она делилась с ними секретами, выслушивала их жалобы, помогала в трудные моменты. А они... они сбежали при первой же угрозе. Причём угрозе, возможно, даже не существующей. И от этого было вдвойне больнее.
Она снова посмотрела в тот угол. Дмитрий, казалось, стал лишь частью тени. Его силуэт едва угадывался. Но ей показалось, что на его губах мелькнула тень улыбки. Не насмешливой, не злорадной, а скорее понимающей. Будто он видел всё, что произошло, и находил в этом какую-то горькую иронию. Будто он давно привык к тому, что люди разбегаются от него, как от проказы. Будто для него это было таким же обычным делом, как для неё — замесить тесто.
Это разозлило её ещё больше. Он был причиной. Это из-за него всё пошло прахом. Это из-за него она осталась одна за пустым столом, с недопитым пивом и комом обиды в горле. Это из-за него она сейчас чувствовала себя такой одинокой, такой отверженной, такой... никому не нужной. Она взяла кружку с недопитым элем, оставленным Марикой, и сделала большой, жадный глоток. Пиво уже начинало выдыхаться. Горечь казалась ещё сильнее, чем прежде. Она оседала на языке, на нёбе, в горле. Она заполняла её всю, эту горечь, — горечь одиночества, горечь разочарования, горечь предательства.
Слёзы подступили к глазам. Она пыталась сдержать их, но они всё равно покатились по щекам — сначала медленно, по одной, потом быстрее, обильнее. Обжигая. Размывая перед глазами очертания зала, превращая огонь очага в дрожащее золотое пятно, а лица людей — в бледные, расплывчатые маски. Она запрокинула голову, глядя в тёмный, закопчённый потолок, чтобы слёзы не падали на платье. Плечи её задрожали. Она сжала кружку так, что побелели костяшки пальцев. И сделала ещё один глоток — большой, судорожный, почти захлёбывающийся. Эль был горьким. Горьким, как её сегодняшний вечер. Горьким, как мысль о том, что она, первая красавица, чьё имя не сходило с уст городских кумушек, сидит в одиночестве и плачет в кружку, брошенная теми, кого она считала подругами.
Ей было стыдно. Стыдно за свою слабость, за свои слёзы, за то, что она не смогла совладать с обидой. Но в то же время ей было и немного легче. Слёзы — странная вещь. Они не решают проблем, но дают выход боли. Они смывают то, что накопилось внутри, очищают, пусть и ненадолго. И сейчас, в этом шумном, равнодушном трактире, она позволяла себе эту слабость. Потому что больше не перед кем было притворяться. Потому что её никто не видел. Или ей так казалось.
Но она ошибалась. Он видел.
Внезапно шум в зале стих. Не так, как прежде, когда все роптали. Теперь наступила полная, звенящая, почти невыносимая тишина. Казалось, даже огонь в очаге перестал трещать. Даже мухи, жужжащие под потолком, замерли на лету. Даже воздух, до того пропитанный сотней запахов, стал стерильно-чистым, холодным, как в склепе. Наташа почувствовала, как по залу прокатилась волна ледяного холода. Она подняла голову и сквозь пелену слёз увидела, как тени в углу зашевелились.
Дмитрий встал.
Он двигался бесшумно, словно скользил по полу, не касаясь его. Его плащ колыхался, как чёрная вода. Вокруг него сгущалась тьма, обвивала его, облегала, словно любовница, встречающая возвратившегося хозяина. Люди в зале замерли. Никто не смел пошевелиться. Никто не смел издать ни звука. Только стук кружек, дрожащих в чьих-то руках, нарушал тишину. Он шёл. Прямо к ней. Прямо к её столику.
Наташа почувствовала, как сердце её ухнуло вниз. Страх — тот самый, животный, неконтролируемый страх — сжал её внутренности ледяной рукой. Она хотела встать, убежать, но тело не слушалось. Она могла лишь смотреть, как он приближается. Как расступаются перед ним тени. Как замирает мир. Он остановился прямо перед ней. Она сидела, запрокинув голову, со следами слёз на щеках, с кружкой в руках, и смотрела на него снизу вверх. И в этот момент она поняла, что все россказни о нём не передают и сотой доли того, что он собой представляет.
Он был красив. Красив той страшной, нечеловеческой красотой, которая пугает сильнее любого уродства. Вблизи его бледность казалась ещё более глубокой, словно кожа его никогда не знала солнца. Глаза — чёрные, бездонные, — смотрели на неё с выражением, которое она не могла расшифровать. В них не было злобы. Не было угрозы. Но было что-то бесконечно далёкое, как свет далёких звёзд, что-то древнее, как камни гор, что-то... печальное. И этот взгляд, устремлённый на неё, был настолько интенсивным, что ей казалось, будто он проникает под кожу, под кости, в самую душу. Ей казалось, что он видит её насквозь — со всеми её страхами, желаниями, слабостями. И от этого было некуда спрятаться.
Он медленно, без единого слова, сел напротив неё. На то место, где только что сидела Марика. На ту лавку, которая ещё хранила тепло чужого тела. Его тень накрыла её, и на мгновение ей показалось, что весь трактир исчез, растворился в холодной, пустой черноте. Что остались только они двое — в бесконечном, беззвёздном пространстве. Она слышала, как колотится её сердце. Слышала, как кровь шумит в ушах. Слышала, как в этой звенящей тишине его голос, наконец, разорвал воздух.
Он прозвучал неожиданно глубоко и мягко. Не громкий, но разнёсшийся по всему залу, проникающий в самое сердце, в самые потаённые уголки сознания. И слова его упали в эту тишину, как тяжёлые камни в тёмную воду, расходясь кругами.
— Неужели в этом мире кто-то посмел обидеть столь прекрасные глаза?
Вопрос повис в воздухе. Наташа вздрогнула. Она всё ещё держала кружку, по её щекам всё ещё катились слёзы. Она смотрела в это бледное, прекрасное, как изваяние, лицо, и не могла вымолвить ни слова. Его взгляд, казалось, обволакивал её, проникал под кожу, читал её самые сокровенные печали. Весь её страх отступил, сменившись оцепенением, сродни тому, что чувствует кролик перед удавом. Но в этом оцепенении неожиданно прорезалась искра безумной, отчаянной мысли: а не сон ли это? Не порождение ли горького эля и её расстроенных чувств? Ведь не мог же сам Дмитрий, маг тьмы, чьё имя пугало детей, сидеть сейчас напротив неё и спрашивать, кто посмел её обидеть? Или мог?
Она моргнула. Слезинка сорвалась с ресницы и упала на стол. Звук её падения был почти неслышен, но в этой тишине он показался ей оглушительным. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Что можно сказать существу из другого мира? Что можно ответить тому, кто, возможно, даже не человек? Она не знала. Она лишь смотрела в его чёрные, бездонные глаза и чувствовала, как внутри неё что-то дрожит, трепещет, пробуждается от долгого сна. Странное, пугающее, но вместе с тем — невероятно живое чувство. А он всё смотрел на неё. И ждал ответа.
Глава 2. Неожиданное предложение
Тишина, повисшая в трактире, была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Наташа чувствовала, как воздух вокруг неё сгустился, стал тяжёлым, почти осязаемым. Она продолжала смотреть в эти чёрные, бездонные глаза напротив и не могла произнести ни слова. Вопрос, заданный Дмитрием, всё ещё звучал в её ушах, отдаваясь эхом где-то в глубине сознания: «Неужели в этом мире кто-то посмел обидеть столь прекрасные глаза?» Это было так неожиданно, так невероятно, так... неправильно, что она на мгновение усомнилась в реальности происходящего.
Может быть, она действительно перебрала эля? Может быть, этот вечер, полный разочарований и обид, сыграл с ней злую шутку, породив галлюцинацию? Но нет. Холод, исходящий от сидящего напротив человека, был слишком реален. Его присутствие было слишком весомым, слишком ощутимым, чтобы быть плодом воображения. И взгляд его — глубокий, изучающий, проникающий в самую душу — был слишком... живым.
Она открыла рот, но из горла вырвался лишь какой-то невнятный, полузадушенный звук — не то всхлип, не то попытка что-то сказать. Слёзы всё ещё стояли в её глазах, но теперь они смешались с растерянностью, удивлением и странным, поднимающимся откуда-то из глубины груди любопытством.
Он сидел напротив, спокойный, как каменное изваяние, и ждал. Его поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась колоссальная внутренняя сила, сдерживаемая, словно пружина, готовая в любой момент распрямиться. Его руки лежали на столе — длинные, бледные пальцы с аккуратными, ухоженными ногтями, на одном из которых поблёскивал массивный перстень с тёмным камнем. Наташа заметила, что камень этот не просто тёмный — он будто поглощал свет, будто был окном в какую-то иную, бесконечную глубину. Она поспешно отвела взгляд.
— Вы... — начала она, но голос её сорвался, прозвучал слишком тихо, слишком жалко. Она кашлянула, пытаясь вернуть себе самообладание. — Вы ошиблись столом. Это место занято.
Глупость. Какая невероятная, вопиющая глупость. Она сама понимала это в ту же секунду, как слова сорвались с её губ. Но её мозг, парализованный страхом и растерянностью, не нашёл ничего лучше, чем произнести эту жалкую, бессмысленную фразу. Она почувствовала, как щёки её заливает румянец стыда, и прокляла себя за это.
Дмитрий, однако, не рассмеялся. Не улыбнулся даже. Лишь слегка склонил голову набок, изучая её лицо так внимательно, будто видел впервые. Его губы — тонкие, бледные, чётко очерченные — дрогнули в едва заметном подобии улыбки. Это было не насмешкой, а скорее выражением какого-то странного, отстранённого интереса, словно он наблюдал за редким, диковинным зверьком, забредшим в его сад.
— Я редко ошибаюсь, — произнёс он. Его голос был тихим, но каким-то удивительно глубоким, обволакивающим, с едва уловимым хрипловатым оттенком, будто шорох осенних листьев. — И ещё реже выбираю места случайно. Я сел туда, куда хотел сесть.
Наташа сглотнула. В горле у неё пересохло, и она судорожно вцепилась в свою кружку, ища в ней спасения. Но пиво уже не казалось ей спасительным. Его горечь теперь ощущалась как что-то инородное, лишнее. Она сделала глоток — маленький, нервный, — и снова уставилась на мага.
— Зачем? — выдохнула она. Вопрос прозвучал резче, чем она хотела, но ей было всё равно. — Зачем вы сели сюда?
Он выдержал паузу. Длинную, тягучую, как мёд. Его тёмные глаза, казалось, заглянули в неё ещё глубже, и ей стало не по себе от мысли, что он, возможно, видит не только её лицо, но и её мысли, её чувства, её тайные страхи. Она отвернулась, не в силах выдержать этот взгляд, и уставилась на закопчённую стену, на которой плясали тени от очага. Сердце её колотилось как безумное, в ушах шумело, и она готова была провалиться сквозь землю от неловкости и напряжения.
— Я наблюдал за тобой, — сказал он наконец. Просто, без всякого пафоса, будто сообщая очевидный факт. — Ты вошла, и весь этот сброд на мгновение замер. Ты шла, как королева, случайно оказавшаяся на сельской ярмарке. А потом ты села со своими подругами, и на твоём лице появилось такое выражение... Ты ждала. Искренне ждала, что этот вечер будет хорошим. Что эти люди, которых ты называешь подругами, разделят с тобой радость. А они сбежали. Испугались того, чего не понимают.
Его слова падали, как холодные капли, но в них не было осуждения. Скорее — странная, почти клиническая констатация фактов. Он говорил о ней так, будто читал вслух страницы из книги её жизни, и от этого ей становилось не по себе. Кто он такой, чтобы видеть её так ясно? Чтобы так безошибочно читать её чувства?
— Они не испугались, — попыталась возразить она, хотя сама не верила в свои слова. — Просто... им нужно было идти. Дела. У Лары брат уезжает на ярмарку, а Марика...
— Они испугались, — перебил он мягко, но в этой мягкости была стальная уверенность. — Они испугались меня. И в этом нет ничего удивительного. Люди всегда боятся того, что сильнее их. Но ты... — он чуть подался вперёд, и Наташа инстинктивно отшатнулась, прижавшись спиной к стене. — Ты не испугалась так, как они. В твоих глазах был страх, да. Но был и вызов. Ты решила не бежать. Ты осталась.
Она не знала, что на это ответить. Потому что он был прав. Потому что она действительно осталась. Не из храбрости, а из упрямства. Из того самого глупого, бессмысленного упрямства, которое всю жизнь толкало её на необдуманные поступки. Она не могла позволить себе уступить страху, не могла позволить кому-то — особенно этому мрачному, пугающему человеку — диктовать ей, что делать. Но объяснять это ему она не собиралась.
— Я просто хотела допить свой эль, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но получилось всё равно жалко.
— Эль, — повторил он с едва заметной иронией. — Горький, выдохшийся, отвратительный. Неужели ради этого ты сидишь здесь, в одиночестве, со слезами на глазах?
— Вам-то какое дело? — вырвалось у неё, и она тут же пожалела об этом. Грубить магу тьмы — это же сумасшествие. Он может испепелить её одним взглядом, превратить в тень, заставить исчезнуть без следа. Но вместо этого он лишь усмехнулся — на этот раз уже заметнее, с какой-то почти человеческой теплотой, — и покачал головой.
— Возможно, никакого, — признал он. — Но твои слёзы... они слишком чисты для этого грязного места. Они не должны были пролиться. И уж точно не из-за тех, кто недостоин даже стоять рядом с тобой.
Наташа замерла. Эти слова... Они были не просто неожиданными. Они были... невозможными. Как может человек, о котором ходят столько страшных легенд, говорить ей такие вещи? Как может тот, кого называют безжалостным магом тьмы, замечать её слёзы и считать их «слишком чистыми»? Это не укладывалось в голове. Это противоречило всему, что она знала — или думала, что знала — о нём. Она посмотрела на него внимательнее, пытаясь найти в его лице признаки лжи, насмешки, какого-то злого умысла. Но не нашла. Лицо его было спокойным, даже усталым, и лишь в глазах горел тот же странный, изучающий огонёк.
— Вы меня не знаете, — прошептала она. — Вы меня видите впервые.
— Это так, — согласился он. — Но я вижу достаточно. Я вижу красоту, которую прячут за скромностью. Вижу силу, которую прячут за мягкостью. Вижу одиночество, которое не спрятать ни за чем.
От его слов у неё перехватило дыхание. Она почувствовала, как краска стыда снова заливает её щёки, но теперь это был не стыд, а что-то другое. Что-то тёплое, тревожное, волнующее. Никто и никогда не говорил ей таких вещей. Мужчины восхищались её внешностью, отпускали комплименты, писали записочки, пытались ухаживать. Но ни один из них не смотрел на неё так, как этот человек. Ни один не говорил о её одиночестве. Ни один не замечал ту силу, которую она сама в себе не всегда ощущала.
Она опустила глаза, не в силах больше выдерживать его взгляд. На столе перед ней стояла полупустая кружка, и она заметила, что её руки всё ещё дрожат. Она сплела пальцы, чтобы унять дрожь, но это мало помогло. Всё её тело было натянуто, как струна, и присутствие этого человека — его холод, его тьма, его непонятная, пугающая энергия — ощущалось каждой клеточкой.
— Почему вы здесь? — спросила она, не поднимая глаз. — Почему вы вообще пришли в этот трактир? Вы же... вы же никогда не появляетесь в таких местах.
— Кто тебе это сказал? — поинтересовался он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония. — Городские сплетницы? Пьяные болтуны? Люди, которые видят меня раз в полгода и придумывают обо мне сказки?
Она пожала плечами:
— Люди говорят...
— Люди всегда говорят, — перебил он. — Они не могут иначе. Они боятся тишины и одиночества, поэтому заполняют их слухами, домыслами, страхами. Я перестал обращать на это внимание много лет назад.
— И всё же, — настаивала она, поднимая на него глаза. — Зачем вы пришли?
Он долго смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, от чего у неё снова закружилась голова. Потом он медленно перевёл взгляд на окно, за которым была уже глубокая ночь, и произнёс тихо, почти беззвучно:
— Возможно, я сам не знаю. Просто почувствовал, что должен. Что-то привело меня сюда.
Это признание прозвучало так странно, так неожиданно человечно, что Наташа на мгновение забыла о своём страхе. Ей вдруг показалось, что перед ней сидит не всесильный маг, а... уставший человек. Человек, который тоже одинок. Который тоже ищет что-то, сам не зная, что именно. И от этого осознания в её груди что-то дрогнуло. Она почувствовала странное, почти материнское желание — утешить его, сказать что-то тёплое, снять хотя бы часть этой невидимой тяжести, которая, казалось, лежала на его плечах.
Но прежде чем она успела что-либо сказать, он снова повернулся к ней, и лицо его изменилось. Оно стало более живым, более... обычным. От прежней мрачной отстранённости не осталось и следа. Он улыбнулся — в этот раз по-настоящему, широко, и улыбка эта преобразила его, сделав моложе, мягче, доступнее.
— Послушай, — сказал он, подаваясь вперёд и понижая голос, словно собираясь сообщить ей заговорщицкий секрет. — Ты плакала в пиво. Это, знаешь ли, не самое лучшее занятие для столь прекрасной девушки. Особенно когда рядом есть я, а у хозяина этого заведения наверняка припасена бутылка-другая чего-нибудь получше этой кислятины. Что скажешь, если я закажу нам вина? И, возможно, что-нибудь поесть? Умираю с голоду, если честно.
Наташа невольно моргнула, пытаясь переварить услышанное. Он... голоден? Он хочет заказать вино? Он говорит с ней так, будто они старые приятели, случайно встретившиеся после долгой разлуки? Это было настолько не вязалось с его образом, что она не знала, как реагировать. Наверное, она выглядела совершенно ошеломлённой, потому что он вдруг тихо рассмеялся — негромким, глубоким смехом, который, к её собственному удивлению, оказался очень приятным.
— Что? — спросил он, всё ещё улыбаясь. — Думала, маги тьмы питаются душами младенцев и запивают их кровью девственниц?