Жизнь кота

Томик ударил лапой по стеклу. Сильнее. На этот раз не просто проверка, а удар. Бамм!Стекло отозвалось глухим, низким гулом. Ворона даже не вздрогнула. Она лишь переступила лапами, демонстрируя полное презрение к бессилию хищника.

Это было невыносимо. Оскорбление, которое невозможно смыть кровью. Томик отступил на шаг, припал к самому краю подоконника, собирая все силы. Его мышцы свело от напряжения. Он посмотрел на ворону, затем на стекло, затем снова на ворону. В его голове, работавшей с точностью швейцарского хронометра, шел сложнейший расчет траектории, массы, упругости и вероятности.

Если оттолкнуться отсюда, под углом в сорок пять градусов, используя энергию хвоста как балансир, а когти задних лап как стартовые блоки... Если вложить в прыжок всю массу шести с половиной килограммов, помноженную на ярость...

Он прыгнул.

Это был не полет. Это был таран. Воздух свистел в ушах. На мгновение он перестал быть котом, он стал снарядом, чистой физикой, летящей к цели. Его передние лапы вытянулись вперед, когти выпущены на полную длину, готовые впиться в черное, ненавистное оперение.

БДУМ!

Удар был оглушительным. Мир на секунду погас в ослепительной вспышке боли, разлившейся от носа по всей морде. Томика отбросило назад. Он не просто ударился — он отскочил от невидимой стены, как резиновый мяч, потерявший половину своей прыти. Он рухнул на ковер с глухим, тяжелым стуком, сбив по пути свою собственную керамическую миску, которая покатилась по линолеуму с жалобным звоном.

Несколько секунд он лежал неподвижно, пытаясь собрать себя в единое целое. Нос ныл тупой, пульсирующей болью. Перед глазами плыли цветные круги. Он попробовал пошевелить усами — работают. Он лизнул нос — солоноватый привкус. Кровь? Нет, просто пыль.

Из спальни, привлеченный грохотом, выглянул хозяин. Он был уже в брюках, но рубашка все еще была расстегнута. — Господи, Томик! — выдохнул он, увидев кота на полу и миску под столом. — Ты решил разрушить квартиру до фундамента? Что это было? Прыжок веры из игры про ассасина?

Томик смерил его тяжелым, полным достоинства и боли взглядом. Он не ответил. Он медленно, с грацией раненого льва, поднялся. Ноги немного дрожали, но гордость была важнее. Он подошел к человеку и потерся о его ногу, но как-то небрежно, лишь для проформы. Он не нуждался в утешении. Он нуждался в реванше.

Хозяин покачал головой, пробормотал что-то про «сломанный нос» и «глупое животное» и пошел на кухню варить свой горький, дымящийся напиток.

Томик остался один. Он снова посмотрел на окно. Стекло было холодным и равнодушным. На нем, в том месте, куда пришелся удар его лба, остался едва заметный, смазанный отпечаток — рельеф его кошачьей морды, перенесенный на прозрачность тонким слоем кожного жира.

Он запрыгнул обратно. На этот раз прыжок был ниже, осторожнее. Он не стал сразу садиться. Он прошелся вдоль всего подоконника, обнюхивая стыки между рамой и стеклом. Он искал слабое место. В каждой системе есть уязвимость.

Его внимание привлекла маленькая, почти невидимая точка в углу — там, где сходились две створки. Старая деревянная рама, поставленная еще при царе Горохе, ссохлась от времени. Между стеклом и деревом образовалась микроскопическая щель.

Томик припал к ней носом. И мир взорвался запахами.

Стекло больше не было преградой для его обоняния. Из этой щели на него хлынула настоящая, нефильтрованная жизнь. Запах мокрого асфальта, горький и нефтяной. Запах прелых листьев из палисадника. Запах выхлопных газов проезжающей машины — едкий, химический. И поверх всего — тот самый, сводящий с ума, невозможный, близкий запах вороны. Птичья перхоть, сырость, что-то дикое и немытое.

Томик закрыл глаза. Он не видел ворону, но он ее обонял. Она была там. Она сидела на его ветке, на его территории, и нагло пахла свободой.

Он начал «бодать» эту щель. Он терся лбом и щеками о старую, потрескавшуюся краску рамы, втирая свои феромоны в каждую микротрещину. Он брызгал из крошечных желез у уголков губ, оставляя невидимые послания. «Это мое. Этот запах за окном — мой. Эта ворона — моя проблема. Я помечаю этот воздух».

Его хвост снова пришел в движение, но теперь это была не просто стрелка метронома. Это был руль. Хвост управлял его балансом, пока он извивался всем телом, пытаясь протиснуть хотя бы кончик носа в эту благословенную щель. Он пускал слюну от возбуждения. Если бы он мог растворить стекло своей ненавистью, он бы сделал это.

Внезапно внизу, на уровне его окна, произошло движение, не вписывающееся в общую суету. К подъезду дома напротив подъехал большой, сверкающий чистотой мотоцикл. Черный, хищный, он рычал совсем не так, как вонючие железные коробки на дорогах. Его рык был глубоким, утробным, музыкальным.

Человек, оседлавший его, был под стать своей машине. Кожаная куртка, потертые джинсы, шлем, который он сейчас снял, обнажив влажные от шлема темные волосы. Он не спешил. Он поставил мотоцикл на подножку, достал сигарету и щелкнул зажигалкой.

Томик замер. Он видел много людей. Он видел хозяина в его пижаме с дурацкими звездами, видел соседку с ее геранью, видел бегущих, потных клерков. Но этого человека он виделпо-настоящему.

В его движениях не было суеты. Он прикурил, затянулся, и выпустил в холодный утренний воздух струйку сизого дыма. Дым поднимался вверх, растворяясь в лучах солнца. Этот человек никуда не бежал. Он просто был. Он стоял, опираясь на своего рычащего зверя, и смотрел на окна.

Томик проследил за его взглядом. Взгляд мужчины остановился прямо на окне Томика.

Сердце кота пропустило удар. Он инстинктивно прижался к подоконнику, сливаясь с тенью. Двуногие не должны смотреть так. Обычно они смотрят либо сквозь стекло, либо под ноги. Этот смотрел на него. Прямо в его зеленые глаза.

Человек на мотоцикле улыбнулся. Не той широкой, искусственной улыбкой, которой люди обмениваются при встрече. Это была тихая, понимающая усмешка уголком рта. Он медленно поднял руку, затянутую в черную кожу, и приложил два пальца к виску в легком, едва заметном воинском салюте.

Томик не шелохнулся. Но кончик его хвоста замер в воздухе. Этот человек его не испугал. Этот человек... его заинтриговал. Он пах кожей, бензином и свободой — той самой свободой, которой так не хватало Томику по эту сторону стекла. Он был похож на большую, опасную, но справедливую кошку.

Человек затушил сигарету о подошву тяжелого ботинка, бросил окурок в урну и снова надел шлем. Щелчок забрала прозвучал в утренней тишине как взведенный курок. Он перекинул ногу через сиденье, двигатель взревел, выбрасывая облачко сизого дыма, и мотоцикл сорвался с места, унося своего хозяина прочь, в лабиринт городских улиц.

Звук затихал, но эхо его мотора, казалось, еще долго вибрировало в стеклах.

Томик остался один. Ворона на тополе давно улетела. Суетливые синицы вернулись к своим мелким дрязгам. Человеческая река внизу продолжала течь.

Но что-то изменилось. Томик посмотрел на свои лапы. Затем на свои когти. Затем на ту самую щель в раме. Стекло было преградой. Но преграда — это не конец пути. Это просто задача.

Он снова прижался к щели носом, вдыхая запах ушедшего мотоцикла, смешанный с запахом вороны. Он закрыл глаза и представил, как наваливается на это стекло всем своим весом. Не прыжком, а медленным, неумолимым давлением. Как рама трещит, как осыпается стеклянная крошка, как врывается в комнату ледяной осенний ветер, неся с собой запахи бензина, мокрого дерева и настоящей охоты.

Его хвост начал медленно, гипнотически раскачиваться из стороны в сторону. Зрелище за окном продолжалось. Но теперь это был не просто сериал. Теперь это был план. План побега. План, ради которого стоило точить когти о диван каждое утро.

Томик сел, обернул лапы хвостом и приготовился смотреть дальше. Он ждал, когда ворона вернется. Нужно было изучить ее маршрут. Нужно было понять, где она садится, когда думает, что ее никто не видит.

Окно было телевизором. Но Томик не собирался оставаться зрителем до конца своих дней.