- -
- 100%
- +
© Руслан Паушу, 2026
ISBN 978-5-0069-9254-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Эпиграф (август 1996)
Перед дверью в коридоре УВД Центрального района — бежевая краска, лампочка в плафоне жужжит. На двери табличка «Рязанцев И. В.». Люся стоит, взявшись за ручку. Десять лет молчания упираются в эту латунную ручку.
Полминуты — стоит. На пальце под белым обручального следа давно нет, но кожа всё ещё помнит. Так и сейчас, наверное: рот молчит, тело знает.
Открывает.
Гримёрка, август 1995
Десять зеркал — Катя считает, пока идёт по гримёрке. Десять. На стене старые афиши — Алла Пугачёва-87, конкурс Шаляпина, реклама пива «Балтика». В углу — гримёрный стол, заваленный кистями, тушью, баночками. Запах: помада, сигареты, дешёвый дезодорант.
— Это Людмила, — говорит Лена. — Это Марго. Не бойся, они нормальные.
Людмила сидит у крайнего зеркала, пришивает чёрной ниткой бретельку к блестящему боди. Не поднимает глаз. Маргарита у окна — крупная, в халате, дымит «Парламентом», стряхивает пепел в фарфоровое блюдце с трещиной. Смотрит на Катю долго. Молча оценивает.
— Вешалка твоя — крайняя, — говорит наконец Маргарита. — Со вторника эта была Никина, она съехала. Вешалка хорошая. Не теряй ничего на ней.
Десять отражений
Катя стоит спиной к двери, лицом — к зеркалам. Она боялась этого момента всю неделю, с тех пор как Лена в «Макдональдсе» тронула её за рукав: «Девочка, ты что плачешь, кому помочь?». И вот стоит, тонкая, в джинсах, в свитере с плечом-вырезом, светло-русая, немного сутулая. Волосы — пучком. Без макияжа. Глаза серо-зелёные, веки красные.
В зеркалах их десять, Кать. Десять одинаковых.
Лена сзади:
— Я через час вернусь. Будут переодевать, не пугайся, всё нормально.
Шаги уходят. Дверь закрывается.
Маргарита из угла:
— Сядь. Долго стоять — устанешь.
Катя садится. Людмила, не глядя на неё, кладёт перед ней стакан воды.
В углу одного из зеркал — серое, в коричневых пятнах от старого скотча, — приклеена маленькая фотография. Девочка, года двадцать два, в белом, смеётся. Катя её не видит. Никто не видит. Фотография висит уже десять лет.
Тамара
Тамара заходит из бокового коридора с кисточкой в одной руке и кистью с тенями — в другой. Шестьдесят два года, седые волосы под платок, очки на цепочке, вязаная кофта поверх форменной чёрной блузы. В клубе её называют «бабушкой Тамой» — она сама не возражает.
— Девочка моя. Слушай. Сейчас будет страшно. Ты дыши и слушай. Глаза вот так — закрыли. Так. Не моргай. Ещё. Хорошо.
Запах туши. Холодный мазок воды на скуле. Тамара пахнет ландышем и хозяйственным мылом одновременно — Катя думает: «У бабушки в Выборге тоже так пахло». Думает и сглатывает.
Маргарита у окна гасит сигарету:
— Тамар, добавь ей блёсток. Чтоб не вылетала на сцене серой пуговицей.
Тамара, не отрываясь от Катиного века:
— Пусть будет, какая есть. Маргарита Александровна. Не учи бабушку.
Раковина
В раковину — тошнит. Желудок выворачивается одним рывком, без разгона. Катя успела добежать. Стоит, держится за края. Зеркало над раковиной маленькое, в нём только её рот — открытый, мокрый.
Сзади — Людмила, без слов протягивает салфетку. Бумажную, советскую, шершавую. Катя берёт.
— Дыши через нос, — Людмила говорит тихо, на одной ноте. — Раз. Два. Три.
Катя дышит. На третьем «три» немного отпускает.
— Воды, — продолжает Людмила. — Маленькими.
Подаёт стакан. Катя отпивает. Стоит. Стоит ещё. В коридоре уже звенит звонок к выходу. Маргарита проходит мимо, дёрнула Катю за плечо:
— Двигай.
Перед сценой
Кулиса. Тёмно. Звук зала — гул, отбивка ударной, кто-то смеётся в третьем ряду, чей-то мужской голос громко: «Лена, ещё пива!». Катя стоит у занавеса. Между ней и сценой — две секунды.
«Не выйду, — думает Катя. — Не выйду. Сейчас сяду и не выйду».
Из-за спины — голос Людмилы. Тихо, почти на ухо:
— Иди.
Катя идёт.
В гримёрке Людмила, оставшись одна перед зеркалом, медленно сжимает левый кулак. Раз. Два. Три. Старый цирковой ритуал — перед выходом проверить, что рука работает. Катя этого ритуала не видела. И никогда не узнает.
Третья смена
— Катя, к тебе.
Лена кивает в сторону столика номер семь. Катя в платье — алое, открытая спина, юбка до колена. Третья смена. Ноги ещё дрожат, но уже как стол после того, как с него встали.
За столиком — мужчина в серой рубашке. Сорок с чем-то. Бледный. Худой. Перед ним «Балтика номер три», уже початая. Не смотрит на Катю — смотрит в свой стакан.
— Можно? — Катя стоит. — Здравствуйте, — говорит он, не поднимая глаз. — Сядьте. Если можно.
Катя садится. Тишина. Он отпивает. Берёт меню — подчёркнуто медленно, как будто это важнее, чем она:
— Нет, — говорит, подумав. — Я больше ничего. Я уже.
Молчат пять минут. Катя пробует:
— Меня Катей зовут.
Он кивает:
— Я знаю. Я слышал. Меня — Игорь. Но в клубе зовут Карасём. Я… отвечаю. Так быстрее.
Туфелька
В VIP-кабинке полумрак, низкий диван, бархат рыжий, пыльный, столик с бумажными салфетками. Катя стоит. Карась сидит. Музыка — тихая, фоновая.
— Я не буду вас трогать, — говорит он. — Совсем. Я… я хочу попросить странное. Можно?
Катя кивает. Боится отказать.
— Можно я подержу один туфель. Один. Ваш. Минуту.
Катя думает: «Это вот так? Просто туфель?». Снимает левый. Карась берёт его обеими руками — осторожно, как чужого ребёнка. Подносит к лицу. Дышит. Закрывает глаза. Минуту — ровно, не дольше.
Возвращает. Не смотрит на Катю. Достаёт из кармана конверт.
— Отдайте Лене. Пусть оформит.
Катя выходит из VIP, в коридоре стоит, ждёт пока перестанет трясти. Лицо у неё горит — Катя не понимает почему. Не от стыда — от чего-то другого.
Гримёрка
— Ну? — Лена поднимает глаза от ведомости. — Карась, — говорит Катя. — А, наш. Каждую среду приходит. — Лена кивает. — Непьющим я его не видала. Тихий. Жалко его, между прочим.
В углу гримёрки Людмила пришивает следующую бретельку. Не поднимает глаз. И не говорит ни слова.
Катя садится на скамью. Думает: «Ну, было и было. Ничего страшного».
И не успевает додумать — Карась уже заказал её на завтра.
Утро в коммуналке
За стеной у соседей — радио. «Эта песня называется чудом — это смех, это мама, это дом!» — Газманов в семь утра в воскресенье. Сосед Анатолий, сорок лет, разнорабочий с Балтийского завода, всегда крутит громко.
Катя в халате на кровати. Кровать узкая, советская, скрипучая. Поверх — плед, который мать дала из Выборга в конверте «на первое время». На плече — складка от подушки. В глазах — ничего.
«Не пойду, — думает Катя. — Сегодня не пойду. Скажу Лене, что заболела. Пойду в Публичку. Запишу лекцию по античности. Зачёт через два месяца, мне же надо. Я не на учёбу не пойду — я в клуб не пойду. Это две разные вещи».
И тут же:
«Соня. Соня Галич. В шестом классе её не было, в седьмом её не было. В десятом она появилась снова — высокая, тонкая. Я её назвала „коняшкой“. Все смеялись. Она ушла из школы в одиннадцатом. Ольга Петровна остановила меня в коридоре. Сказала: „Я надеюсь, у тебя однажды родится дочь“. Я тогда не поняла. Теперь думаю — это было проклятие. Это было материнское проклятие».
Звонит дверной звонок. Раз. Два. Три.
Лена
Лена в дублёнке, мокрая шапка, румяная.
— Кать. Ты не пришла на смену вчера. Олег спрашивал. Ты что, не придёшь больше? — Не знаю, — говорит Катя. — Можно я зайду?
Заходит. Садится на край кровати. Снимает шапку. Под шапкой — каштановый пучок и лоб, на котором сейчас написано «я твоя старшая сестра, давай разбираться».
— Кать. Я тебя привела. На моей совести. Если ты сейчас сорвёшься — я тебе не дам сорваться. Понимаешь? — Я не могу, Лен. — Все первый раз не могут. Я первый раз тоже думала умру. Через две недели — тоже думала умру. Через месяц — забыла. Это работает. Это даёт деньги. У тебя комната, у тебя университет, у тебя, между прочим, мать в Выборге.
Катя кивает. Кивок не означает согласие — означает «я слышу».
Пальто
Катя в пальто. Бежевое, материнское, восемьдесят восьмого года. Длинное, до колен. Застёгивает пуговицы. Лена ждёт у двери.
— Идёшь? — Иду.
Руки у Кати дрожат — пуговица не попадает в петлю. Катя смеётся: «Ой, дура какая». Смеётся, и руки дрожат сильнее. Лена молчит. Открывает дверь. Они выходят.
В коридоре коммуналки — запах капусты с кухни. Анатолий за стеной всё ещё слушает Газманова: «…это совсем ещё новый отсчёт, это сердце, и в нём столько любви — наша Родина-мать, наша Русь!». Катя думает: какая теперь у неё Родина. Какая теперь мать.
Звук зала
Гул через стену. Бас работает в полу. Катя в гримёрке одна — вышла раньше всех на десять минут. Сидит на скамье в халате, голова откинута к стене, глаза закрыты. Музыка снаружи качает скамью — ничего, просто басс.
Сегодня всё прошло. Карась не пришёл. Ника не пришла. Маргарита была мрачная, но не задевала. Олег один раз заглянул в гримёрку, посмотрел на Катю — кивнул. Лена принесла бутерброд с колбасой, Катя съела половину.
«Я работаю, — думает Катя. — Я работаю, и за это мне платят. Это не страшно, если просто работать. Если думать про деньги. Я работаю продавщицей, только продавщица — это я».
Сумка на крючке
Тамара возвращается из туалета, садится у окна.
— Тамар, — Катя открывает глаза. — Можно спросить? — Спроси. — Вон там, — Катя показывает на крайний крючок у двери, — сумка. Чья? Тамара поворачивает голову. Смотрит. Сумка коричневая, замшевая, выцветшая. На ней слой пыли. — Так. Чья-то. — Чья? — Девочки одной. Иры. — Тамара говорит это как самое обычное. — Иры Ждановой. Она работала… давно. С этим клубом мы ещё в Москве работали, с Виктором Валерьевичем. Так. Ну. Сумку забыли снять. — А она где сейчас? — Иры? Нет её. — Тамара помолчала. — Десять лет, Катюша. — Умерла? — Умерла. Снотворного выпила.
После
Катя долго смотрит на сумку. Думает: «Десять лет. Сумка десять лет. Ну, понятно — у каждого клуба своя… своя…». Не договаривает мысль.
В зале гул усиливается — финальный сет, девочки выходят. В гримёрку с шумом вваливается Маргарита, бросает халат на стул:
— Кать, ты тут спишь? Двигай. Закрытие.
Катя встаёт. Идёт.
Сумка остаётся на крючке. И останется до самого финала сезона.
В крайнем зеркале, в верхнем углу, всё ещё держится фотография улыбающейся девочки в белом. В двадцать два. В 1985-м. До снотворного — две недели.
Никто не смотрит наверх.
Бумажки
Утро в клубе. Ноктюрн до открытия — другое место: голые столы без скатертей, барная стойка с поднятыми стульями, запах дезинфекции и вчерашнего табака. На сцене Ленька-уборщик пылесосит дорожку.
В кабинете директора — Олег и молодой человек напротив. Двадцать девять лет, рыжеватый, в очках, в дешёвой рубашке. Папка с тёмно-синей обложкой. На лбу — пот, хотя в кабинете прохладно: молодой человек волнуется.
— Игорь Валентинович Рязанцев, младший следователь УВД Центрального района. — Кладёт удостоверение. — Я по поводу Грушина Вячеслава Анатольевича. Скончался четырнадцатого сентября в гостинице «Европейская», номер триста седьмой. По нашим данным он был у вас вечером тринадцатого. Это так?
Олег пожимает плечами:
— У меня каждый вечер сто человек. Не помню.
Рязанцев кивает: знал, что так ответят. Открывает папку. Читает:
— В вещах покойного — квитанция «Ноктюрна». Тысяча шестьсот рублей. И, на отдельном листочке — фамилия с приписокой: «Жданова — узнать у Виктора». Это вам что-нибудь говорит?
В коридоре
Людмила в этот момент идёт по коридору в гримёрку. На правом плече — сумка с пакетом крупы (с утра завезла соседке-старушке наверх). Поравнялась с дверью кабинета, услышала через щель: «Жданова». Замерла.
Три секунды стоит. Дыхание задержано — рефлекс, тело знает раньше головы. Слышит ещё: «…не подскажете?». Олег: «Нет, не знаю». Тишина. Снова Олег: «Хотите, я Виктора Валерьевича спрошу?». Рязанцев: «Если можно».
Людмила идёт дальше. Не оборачивается. В гримёрке садится у крайнего зеркала, пакет крупы — на пол. Пять минут не двигается. Лицо — обычное, на работу. В правой руке — небольшой тремор, который никто из заходящих не заметит.
Маргарита и Лена
После ухода Рязанцева Олег вышел в зал. Маргарита там — в халате, кофе, листает каталог свадебной одежды, который зачем-то лежит на барной стойке. Олег:
— Слушай, к нам сейчас следачок приходил. — Из уголовки? — Из уголовки. По «Европейской». Ты Грушина не помнишь? — Я никого не помню. — Закрывает каталог. — А что он спрашивал? — Какую-то Жданову. Я о такой не знаю.
Маргарита пожимает плечами.
— Странный, кстати. Я его на минутку видела в коридоре. Знаешь что? Я его первый раз вижу, а как будто знала.
Олег не отвечает. Идёт по своим. Маргарита, оставшись одна, смотрит ещё несколько секунд в пустоту, потом возвращается к каталогу.
Через сорок одну серию слова «как будто знала» вернутся — но в этот раз произнесёт их Рязанцев. Про Людмилу.
Солпадеин
Шесть вечера. Гримёрка. Людмила перед открытием берёт из аптечки два «Солпадеина», запивает водой. Девочки переодеваются, не обращая внимания — у Людмилы мигрень две-три раза в месяц, все привыкли.
Маргарита пришивает себе ноготь — отвалился от старого уголка на безымянном.
— Люсь, болит сильно? — Терпимо. — Ты сегодня в красном выходишь? — В чёрном. — А, ну ладно, я в красном тогда.
Людмила закрывает глаза. Считает: до выхода — восемнадцать минут. К моменту выхода таблетки начнут действовать. Свет рампы будет резать. Это можно перетерпеть. Цирк научил.
«Имя Иры в бумаге, — думает Людмила. — Это не чужой. Это жертва. Кто-то знал, что Ира была у Виктора в Москве. Кто-то знал, что у Виктора есть прошлое. Десять лет, и вдруг кто-то знает».
И сразу — чтобы не додумывать:
«Не сейчас. Не сейчас. Дыши».
На сцене
Свет жёлтый, оранжевый, белый. Все цвета режут одинаково. Музыка — медленная, ритм вшит в череп. Людмила работает в ритме, не на ритме. Тело знает каждое движение наизусть; голова отдельно — пульсирует.
В зале — обычные мужчины в пиджаках, человек на двадцать. Один — пожилой, в очках, смотрит спокойно, без жадности. Один — пьяный, скандалит у барной стойки, его быстро уводит Андрей.
После номера Людмила за кулисой пропускает паузу, переводит дыхание. Тамара подходит:
— Люсь, к тебе кто-то спрашивал. Говорит — старый знакомый. — Кто? — Не знаю. Подойдёт сам, наверное.
Никто не подходит. Людмила работает дальше.
В такси
После смены она в такси. Жигули шестой модели, водитель молчаливый. Едут по набережной Невы — сейчас, к концу сентября, вода чёрная, в фонарях рябит.
— На Васильевский, по 6-й линии до тридцать четвёртого.
Молчание. В мигрени остался хвост — пульсация в правом виске. Людмила прижимается лбом к холодному стеклу. Смотрит на воду. Думает: «Уехать. В Саратов. К матери в интернат. На Мадагаскар. Куда угодно. Сколько я ещё буду рядом с Виктором».
Знает, что не уедет. Знает, почему. Знает, что Катя уже в гримёрке. Что у Кати завтра вторая смена с Карасём.
Доехала. Расплатилась. Зашла в подъезд. Лестница — пятый этаж, без лифта, хромота даёт о себе знать. Поднимается. Не торопится. На четвёртом — короткий привал у перил. На пятом — дома.
Ника
Гримёрка. Шесть вечера. Ника пришла с десятиминутным опозданием — в чёрной кожаной куртке поверх халата, с сигаретой в зубах. Двадцать шесть лет. Светло-крашенная, корни тёмные, татуировка на запястье: иероглиф (когда спрашивают, говорит — «удача», но никто не проверял). С Катей не здоровается принципиально — это её манера со всеми новенькими.
Идёт по гримёрке, проходя за Катей. Демонстративно «случайно» задевает её плечом — Катя сидит, делает себе ресницы, дёрнулась, тушь смазалась под глазом.
— Извините, — говорит Катя автоматически.
Ника останавливается, оборачивается:
— Извиняйся.
Катя молчит. Ника:
— Ну? Я жду.
Маргарита у соседнего зеркала перестаёт красить губы. Не вмешивается, но смотрит.
Катя глотает:
— Извините. Извините меня.
— Громче.
— Извините меня.
— Ладно. — Ника усмехается. — В следующий раз сама смотри, когда я иду.
Идёт дальше. Маргарита возвращается к губам. Катя берёт ватный диск, стирает потёкшую тушь под глазом. Руки у неё трясутся. Тушь продолжает течь.
Несуществующий клиент
Через полчаса Ника подходит к Кате уже почти ласково — это её вторая ступень.
— Слушай, мать, я тебе хочу сказать одно. Тебя сегодня просили из второго стола. Богатый дед. Сказал — новенькую. Лена не объявит, у неё свои предпочтения. Будет тебя в третий стол подсаживать. А ты иди во второй. Понятно?
Катя кивает. Ника отходит, садится у себя — Катя видит, как Ника украдкой, в зеркале, наблюдает.
«Странно, — думает Катя. — Только что плечом, а теперь — по-доброму». Не знает, что во втором столе никого нет. Что Ника сейчас сделает: идёт в зал, садится сама ко второму столу — там старичок-завсегдатай Анатолий Иванович, которого Ника по-свойски обняла. Когда Катя наконец решится подойти — Ника откажет за столиком: «Девочка, мы тут договорились уже». А Лене скажет: «Катя сама полезла к моему клиенту».
Гримёрка после смены
Лена влетает:
— Кать, что у тебя с Никой? — Ничего. — Ты в Аркадия Ивановича лезла? — Нет, она мне сама сказала, что меня позвали. Лена замолкает. Смотрит на Маргариту. Маргарита у зеркала: — Ник пасть закрой, или я тебе её закрою.
Ника смеётся. Демонстративно. Берёт сумку — уходит. На пороге гримёрки — оборот:
— Я тебя ещё научу, девочка.
И ушла. Катя сидит. Маргарита кладёт ей руку на плечо — впервые. Не говорит ничего.
Уход следователя
Утро. Рязанцев в кабинете Олега заканчивает разговор с Виктором — Олег вытащил Виктора по телефону из Москвы, в спикерфон. Виктор сухо: «Жданова — это не наша. Я никогда не слышал такой фамилии. Грушина — тоже. Извините, ребята». Положил.
Рязанцев кивает Олегу: «Понял. Спасибо за сотрудничество». Закрывает папку. Идёт к двери.
На пороге — оборачивается. Молчит. Смотрит на стол Олега, на папку, на пол. На фотографию взвода в рамке (висит на стене над креслом Олега). На секунду что-то задерживает, как будто надо вспомнить, и не вспоминается. Олег ждёт, что Рязанцев что-нибудь скажет. Но он говорит:
— Если что — звоните мне.
Кладёт визитку. Уходит.
Олег вертит визитку в руке. На карточке — его имя, телефон, должность. Ничего. Кладёт в верхний ящик стола, поверх всех бумаг.
Чай Лены
Гримёрка. Катя в халате, после первого подхода в этот вечер — клиент пьяный, тискал её за талию, она с трудом отделалась.
— Лен, — говорит Катя. — Можно мне чая?
Лена ставит на стол свой термос — синий, советский, с надписью «Иркутск». Наливает в крышку. Чай чёрный, крепкий, со смородиновым листом.
— На.
Катя пьёт. Лена сидит рядом, плечом к плечу. Не задаёт вопросов.
— Костя сегодня вернулся к двум, — говорит Лена через паузу. — На двери стоял. Ребята с порта пришли, говорят, на разгрузке два контейнера. Завтра у него снова смена.
Катя кивает. Думает: «У неё муж. Он на работе. Она тут. Она устаёт. И всё равно мне чай».
— Лен, — Катя говорит тихо, — спасибо.
— Пей.
Людмила со стороны
Из угла гримёрки Людмила пришивает следующую бретельку. Не вмешивается. Смотрит — Лена рядом с Катей, плечо к плечу. Думает: «У этой будет нормальная мама-сестра. У этой получится по-другому».
И сразу: «У какой „у этой“? У Кати. Я её называю „у этой“ — как Иру. Как Иру я тоже называла „у этой“».
Откладывает иглу. Сжимает левый кулак — раз, два, три.
В гримёрке пахнет смородиновым листом и чьими-то духами «Шанель номер пять» — фальшивыми, которые Маргарита привозит с Сенного.
Кофе после смены
Час ночи. В ресторанном зале клуба пусто — все клиенты разошлись, девочки переодеваются. Лена и Катя сидят за дальним столом у окна, окно — глухое, с матовым стеклом. На столе — две чашки кофе и тарелка с бутербродами (Лена попросила на кухне). Хлеб уже подсох — день клонит к утру.
— У тебя шея голая, — говорит Лена, разглядывая Катю. — Не идёт тебе так. Голая шея — старит.
Катя смеётся:
— Мне двадцать.
— А выглядишь на двадцать пять. Возьми. — Лена расстёгивает свою цепочку — тонкое золотое плетение, кулон-сердечко. — Поноси. Тебе пойдёт.
— Лен, я не могу.
— Я тебе не дарю. Я даю поносить. Потом отдашь.
Надевает Кате на шею. Цепочка холодная — всё ещё с Лениной шеи, но кожа Лены была горячей, и теперь золото медленно нагревается на новой шее.
— Спасибо, — Катя говорит, глядя в зеркальце на свой ноготь. Смотрится. — Правда красиво.
В углу
В углу зала — Людмила. Одна. Минералка. Не пьёт — держит стакан. Видит Катю и Лену. Видит, как Лена надевает цепочку. Думает:
«Десять лет назад я Ире надела свой шарф. У неё горло было голое. Шарф был мой, с гастролей в Минске — тонкий, шёлковый, с мелким узором. Ира носила неделю. Потом я нашла его в её комнате — на стуле. Шарф остался у меня. Я его не ношу. Он лежит дома в шкатулке».
Откладывает стакан. Идёт в гардероб. Берёт пальто. Идёт к выходу через служебный коридор. У служебной двери — Андрей. Кивает Людмиле. Она кивает в ответ. Уходит.
Цепочка ушла
Лена и Катя ещё долго сидят. Лена рассказывает про Костю — как он первый раз её увидел в магазине «Гастроном» на Среднем проспекте, как пригласил на чай в Доме кино, как через две недели сделал предложение. Катя слушает. Кивает.
Через двадцать минут им ставят на стол счёт — Лена платит. Они выходят из клуба. Прощаются у метро. Катя едет домой.
Цепочка остаётся у неё на шее. Она про неё забывает на следующий день — соберётся в клуб, прихватит — и забудет, что чужая. На следующий день Ника в гримёрке, оставшись на минуту одна, заходит к Катиному шкафчику. Не ищет цепочку специально — ищет деньги. Деньги Катя держит дома. А цепочка лежит на крючке вместе с другой бижутерией. Ника берёт. Кладёт в сумку.
Через шесть серий цепочка окажется в кулаке у Ники, упавшей на пол в служебном коридоре от удара Маргариты.
Ничто в гримёрке не пропадает бесследно.
Карась и Ника
Карась пришёл в среду, как всегда. Заказал Катю. Она в этот вечер была в зале — у барной стойки, слушала, как Лена объясняет новенькой, как считать чеки. Лена кивнула: «Иди, Кать, твой пришёл». Катя пошла к столу.
За столом сидела Ника. В Катином чёрном платье с глубоким вырезом — Катином, потому что они одного размера, и Ника без спроса взяла из её шкафчика. Прислонилась к Карасю. Гладила его руку. Говорила что-то тихо.
Катя остановилась. Карась поднял глаза:
— Я… я думал, тут ошибка.
Ника обернулась — улыбаясь:
— Подруга, привет. Я уже села. Ты погуляй пока. У него, оказывается, новая смена.
Катя стоит. Карась смотрит на Катю, на Нику, на свой стакан. Достаёт из внутреннего кармана конверт — заранее приготовленный, — кладёт на стол. Двести долларов. Ника прикрывает рукой.
— Иди, девочка, — говорит Никой. — Не мешай.
Катя идёт в гримёрку. На полпути — догоняет Лена:
— Что? — Она. Она у Карася. — Она у твоего клиента?