Книга скитаний

‹…› Костюм вышел очень хорошо, – портной постарался. Оказывается, он сам зарайский и бывал в Озерицах – приезжал за яблоками.

Я все это время работал над рукописью, ездил два раза на лодке с Синявским, был на даче… Фраерман увлекся рыбной ловлей до самозабвения, говорит только о рыбной ловле и мечтает приехать в Озерицы на 4 дня, чтобы сплошь все время ловить рыбу. Приедет он через неделю после меня дня на 3-4. Видел Гехта (он приходил похвастаться новым серым костюмом, купил его за 39 руб.)… часто вижу Синявского. Он ведет рассеянный образ жизни и собирается тоже на день-два приехать в Озерицы.

Я не оставил мысль о поездке до Озериц на лодке. Выяснится это дня через два, и тогда я точно напишу когда приеду. Если не на лодке, то 15-го в 2 часа дня (выеду из Москвы 15-го десятичасовым).

С Шурой пришлю хлеб и прочие продукты. В Москве опять нет масла. Обедаю в вегетерианке, здоров.

‹…› Пиши. До отпуска осталось 10 дней. Ты напиши из Рязани, если 'тебя задержит твоя группа, тогда я могу взять отпуск на два-три дня позднее (с 18-го)… (Москва – Белоомут – 56 дней).

Привет рязанским и екимовским. Тебя, должно быть избаловали в Рязани так же, как Димушку…

Целую. Кот

Е. С. Загорской-Паустовской в Балаклаву (Москва, 21 июля 1929 года)

Кролик, отправил тебе уже два письма, это – третье. Вчера подписал договор с ГИЗом (Госиздатом) на издание отдельной книжкой (в универсальной библиотеке) «Записок Василия Седых» – всего за 120 руб. (там нет и 1/4 листа). Деньги получу в пятницу 26 июля и сейчас же тебе вышлю, – ты потерпи до 26-го, хорошо?

Начал писать, – выходит хорошо, по-новому. Москва и все московское как-то после моря сразу перестало меня занимать, я променял бы его с радостью на одно севастопольское утро.

…Погода переменилась, – стало жарко, душно и пыльно. Приходится сидеть с закрытыми окнами. Вечером напишу подробнее.

Целую. Как Дим-Передим?

Кот

(Москва, 23 июля 1929 года)

Заяц, до сих пор от тебя нет писем и я начинаю тревожиться. Напиши поскорее, получила ли три моих письма (это четвертое)…

В Москве опять дожди, очень грязно, тоскливо, все усталые и скучные. Был в Хохловке, – хорошо, что вовремя забрали Димушку – у девочки была дизентерия, она едва выжила. Приходил Гаврилов, рассказывал об очень интересном свидании в ЦК относительно «Блистающих облаков». Об этом я напишу подробно вечером. Начал писать о Балаклаве.

Пиши, Кролик. Ужасно нехорошо, что ты не пишешь, – я ведь пишу тебе почти каждый день. Как Дим? Ходила ли на Русалочий пляж?

Целую. Кот

(Москва, до 15 августа 1929 года)

…Начал писать. Выходит хорошо: свежо и остро, непохоже на прежнее. Очень хочется писать, читать, немногих хороших людей, воздуха, тишины.

Зайчик, зайчик, я очень соскучился по тебе и по Димушке. Он не сердится на меня? В Москве одиноко и скучно, но эта скука дает мне возможность писать.

Видишь, как добросовестно я написал тебе все здешние неинтересные новости. Да, еще, – Муровы 15 августа едут в Балаклаву. Звонил Синявский – Мальвина в Геленджике. Он на днях едет к ней, а оттуда морем в Одессу он один. Остановится в Севастополе на день и заедет в Балаклаву, – она его очень занимает. Балаклавское вино выпили впятером: Ново-грудский, я, Фраер, МК и Леночка. Весело было, т. к. Фраер погружен в жесточайшую хандру, я никак не привыкну к Москве после моря, Новогруд-ский скучает по Тамаре (она уехала), а МК молчит и зябнет. Она все время работает по ночам, до 45 часов, устала, стала совсем прозрачной, очень просит дать ей фотографию Димушки (там, где он с обручем). Я обещал.

Шторм ходит очень чопорный, аккуратный и важный, – очевидно, успех действует на него плохо. Молчит, как убитый.

Пиши. Не смей в свежую погоду ездить на большой пляж.

Целую. Кот

(Москва, 15 августа 1929 года)

Кролик, маленький мой, хороший. Получил твое письмо (на пергаменте). Ты зачем тревожишься – после посылки денег (30 руб.) я написал тебе большое письмо на трех листах. Неужели ты его не получила?

Не писал я потому, что «30 дней» заказали мне рассказ, я сказал, что рассказ у меня готов, а на самом деле, как всегда, еще и не начинал его. Пришлось писать четыре дня очень напряженно, но рассказ вышел хороший – бессюжетный, там есть Дим-Передим и ты, и Петро Дымченко, и Балаклава. Называется он «Лето».

Рассказ о лете, мальчике, который в первый раз увидел море, о лете в Крыму и лете в Москве, где живет один отец мальчика. Похоже отдаленно на прозу О. Мандельштама («Шум времени») или Б. Пастернака.

Вот наугад отрывок

«Крошечный мальчик вылез из автомобиля. Ему помогал шофер с пунцовым от загара затылком и мать – светловолосая женщина с ослепительной открытой улыбкой. Мальчик взглянул на отца, как смотрят на доброго и преданного друга, и спросил:

– Па, что это шумит там?

Отец ответил:

– Море.

– А что оно делает, море?

Отец засмеялся и промолчал…»

‹…› Целую.

Твой Кот

(Москва, конец августа 1929 года)

Крол, очень долго не писал тебе, – все дни занят: утром работаю, а каждый вечер бываю на чистке партии у нас в ТАСС и РОСТа. Это дает уйму материала. Чистка напоминает одесскую, – масса анекдотов, нелепого и смешного. Например, редактору Наги (из ИноТАСС) объявили выговор за то, что он написал и издал фантастический роман «Концессия на крыше мира». По словам председателя комиссии по чистке, «интеллигент-партиец все свободное время должен изучать Ленина, а не заниматься чепухой – писанием романов». В общем, о писательстве Наги на чистке говорили как о гнуснейшем преступлении. Обстановка чистки отвратительная: доносы, каверзные вопросы, издевательства, трусость и подхалимство. Задают такие вопросы: «Любите ли вы вашу жену, а если любите, то в чем это выражается?», «На каком основании вы, партийка, пудритесь?» и т. п. На чистке – обстановка больших уголовных процессов.

Новостей больше нет. Некая слезливая девица, друг Валентины Сергеевны, – Гита (та, которую мы как-то встретили в Болшеве) была в Харькове, познакомилась с Бабелем, привезла от него привет тебе, мне и Диму и рассказывала, что Бабель больше часу расспрашивал ее обо мне и сулил мне большое будущее.

Фраер в размолвке с В. С. и поэтому часто бывает у меня. Он купил за 60 руб. полный энциклопед. словарь Брокгауза и теперь хватается за голову: «Зачем? Лучше бы на эти деньги съездил в Архангельск!»

Я пишу и стараюсь побольше быть на воздухе: езжу на лодке на пляж у Новодевичьего монастыря, – там хороший песок. Погода странная, – то удушающая жара, пыль и вонь, то дождь со слякотью, как осенью, – так перемежается каждый день. Дышать можно только за городом.

‹…› На днях сдал в «30 дней» очерк, получу деньги и пришлю. Я очень рад, что у тебя в Балаклаве хорошее настроение… За тобой там ухаживают рыбаки, смотри у меня! Отдыхай, пиши и ни о чем не тревожься, – сейчас московские дела идут хорошо, долгов нет, я здоров, обедаю каждый день, ужинаю и даже поправился (после моря я всегда поправляюсь задним числом). Загар держится. Пишу. Период увлечений кончился по независящим от меня обстоятельствам: Наташа замужем (м. прочим, замужество, вопреки обычному, подействовало на нее очень скверно, – она опустилась, обабилась, потолстела и ходит неряхой), а Леля… поглощена Гиком и всяческими гиковскими делами, – и по зависящим от меня обстоятельствам: я пишу, через год хочу быть уже твердым писателем и очень скучаю по Кролу потому, что он у меня единственный и один только любит меня по-настоящему.

Вот так, заяц. Возвращаться не торопись, – очень здесь гнусно, прямо до слез (первое время, пока привыкнешь). Больше всего меня угнетает всеобщее озлобление: трамваи, улицы, учреждения, пляжи – все заполнено сварливыми, мелочными, кусающимися людьми.

20 августа м. б. удастся удрать в Б-ву, – дело в том, что с 15 авг. по 1 сент. мы будем, очевидно, работать втроем, т. к Мазо идет в отпуск с 1-го авг, а Вельский возвращается 15 августа. Все дело в том, чтобы подработать денег…

Напиши про Херсонес. Как Димушка? Стал ли спокойнее? Пиши почаще, Кролик, – ты очень скупа на письма…

Своди Шторма на Русалочий пляж, если он не умрет по дороге [от страха]. Передай ему привет. Мне очень понравилось твое выражение о «людях в маринаде». Это очень верно.

Пиши. Целую.

Кот

Е. С. Загорской-Паустовской в Рязань (Москва, 27 июля 1930 года)

Крол. Сегодня мне значительно лучше, – горло почти не болит и температура нормальная… Часто прибегает Фраерман, – зовет к себе то пить чай, то обедать. Сегодня Оля достала овощей и мяса и сварила очень неплохой обед. Квартиру она прибрала. Она уже ходит на Воробьевы горы.

Был у меня Павел Загорский. Сегодня вечером он едет в Рязань. Я просил его передать тебе конфеты… Напиши, – может быть прислать хлеба (калачей). Как ты себя чувствуешь в Рязани? Была ли на Оке? Там очень хорошо. Завтра иду в «Мол. Гвардию». Звонил Гехт и передавал, что с книгой какое-то недоразумение, – боюсь, что они испугались. 29-го выяснится и судьба «Коллекционера». Пишешь ли очерк? Пришли его…

Вообще, – очень много телефонных звонков. Звонил Самойленко, очень звал в Пушкино. 29-го я к нему съезжу. А, в общем, в Москве тоскливо. После Рязани очень раздражает шум и теснота.

‹…› Как там Дим-Передим? Уехала ли Саша?

Целую. Кот

Е. С. Загорской-Паустовской в Москву (Камышин [т/х «1917 год»], 15 мая 1931 года)

17 утром буду в Астрахани. На пароходе мне дали одноместную каюту. Пассажиров почти нет – навигация еще не началась. Холодно, но Волга изумительна – все время тянутся серые, покрытые мхом мысы, пароход идет иногда среди затопленных лесов, из воды торчат только зеленые верхушки. Прошли мимо республики немцев Поволжья. Простые бабы в паневах говорят на чистейшем немецком языке. На пристани выносят яйца, молоко и очень вкусные соленые помидоры (красные). Но выносят далеко не везде. Здесь прекрасный типаж для зарисовок, особенно грузчики – старики в широких и коротких (до колен) разноцветных штанах. За исключением немецкого профессора пассажиры внешне очень серы и рыласты. Вечером напишу очерк о комбайнерше и пришлю спешной почтой.

Целую.

Привет. Кот

М. Г. Паустовской в Киев (Москва, 26 октября 1931 года)

Дорогая мама. Завтра -27 октября – я уезжаю на два месяца в Соликамск и Березники (Северный Урал) и в связи с отъездом столько возни, что нет даже времени написать подробное письмо. Напишу с дороги – ехать придется трое суток. Еду я от газет.

‹…› Теперь о себе, – я с весны с большим трудом освободился от службы в РОСТа и теперь стал «чистым писателем», т. е. нигде не служу. Первое время было трудно, но сейчас жизнь входит в норму, и к Новому году мы совсем окрепнем материально. До сих пор этого не было, т. к. РОСТа брала очень много сил, но почти ничего не давала. Сейчас я много пишу, езжу, ушел целиком в свою писательскую работу. Имя у меня уже есть, и как будто бы достаточно широкое, – пишу это не из хвастовства, но совершенно беспристрастно.

Этой весной я ездил на восточное побережье Каспийского моря (в Кара-Бугаз, Эмбу и Калмыкию), потом три месяца мы жили в Ливнах (быв. Орловская губ.). Там я писал книгу о своей поездке.

‹…› Твой Котик

Е. С. Загорской-Паустовской в Москву (Березники, 28 ноября 1931 года)

Только что получил твое первое письмо. Глупый родной мой, единственный Крол – неужели ты думаешь, что в «здравом уме и твердой памяти» я мог сказать ту ужасающую нелепость и ложь, которую я сказал перед отъездом. Первый раз в жизни я читал твое письмо и плакал – не от слабости, а от страшного волнения, от сознания исключительной любви к тебе и Димушке, от сознания огромной ответственности за то, чтобы будущим творчеством и всей будущей жизнью оправдать твои тревоги и действительно прийти к величайшему счастью.

Я знаю, что это будет, – как писатель я рос очень медленно и только теперь, сбросив с себя шелуху всяческих РОСТ и галиматьи, я чувствую, как я созрел. Перелом дался мне нелегко – после весенней поездки я чувствовал себя, как писатель, мертвецом – новое пугало меня, давило, и я не знал никаких путей, чтобы вложить в него весь тот блеск, который я чувствую и знаю в себе. Мне казалось, что как писатель современности, как писатель новых поколений – я ничто, я кончен, мой удел – более или менее удачное эпигонство. Так было в Москве после поездки – в Ливнах я старался ни о чем не думать – так я чувствовал себя то недолгое время в Москве, между приездом из Ливен и Березниками.

Я не бежал из Москвы, но оставаться в Москве было немыслимо, бесплодно, нужен был толчок, чтобы наконец произошла кристаллизация. Нужно было то, что здесь химики зовут «катализом», – это вещество, состав которого держится в величайшем секрете. Смешивают несколько мутных газов, давят их в насосах, мнут паром, гоняют по трубам – газ остается все таким же мутным. Потом его пропускают через трубы, где лежит «катализ», и из труб льется чистая, необыкновенно прозрачная, пахнущая снегом и морем жидкость. «Катализ» превращает грязные газы в голубоватую сверкающую жидкость. Так было и со мной…

‹…› До сих пор я чувствовал таких людей, как Роскин, тот же милый Югов, Асеев, даже Гехт, несравненно выше себя – именно потому, что они глубже знали и брали жизнь, чем я, потому что они – цельные люди. Превосходство моего стиля – и только стиля – не давало мне полной уверенности в своих силах. В этом и был разрыв между творчеством жизни и творчеством художественным, и это портило и мою жизнь, и мое творчество. Теперь пришло время говорить «во весь голос».

Маленькая моя… ты должна знать, что вне тебя, Димушки и творчества у меня нет и не может быть жизни. Большие города и заводы строятся на крови и на нервах – большая жизнь и большое творчество строятся на том же, как и большое счастье.

И, как нарочно, сейчас, в момент перелома, я получил и твое письмо, и письма «читателей», и письма Фраермана, и Лабутина. Письмо Фра-ермана – восторженное. Он пишет о моем «великом мастерстве», письмо Лабутина полно настоящей крепкой любви ко мне – за что все это – не знаю, я теряюсь.

Письмо «талантливой» женщины действительно чудесно – оно очень искренне написано, и очень хорошо, что оно анонимное. Оказывается, над моими книгами плачут, смеются и любят меня как писателя – я до сих пор не могу в это поверить.

‹…› Сейчас трудно писать о делах. Выеду отсюда 25 декабря… я рад поездке, она дала мне во сто крат больше, чем Карабугаз.

Третий день стоят морозы в 40 градусов – и ничего – шуба замечательная. На днях на два дня поеду в Соликамск.

Целую. Твой Кот

Р. И. Фраерману в Москву (Петрозаводск, май 1932 года)

Дорогой Рувим Исаевич! Что слышно? До Петрозаводска дошли слухи, что Роскин перестал бывать на Дмитровке, 20.

Видел много любопытного и не очень голодаю. В Мурманске за 2 рубля давали обед из 4 блюд и стакан кофе. Такие обеды в Москве дают в Савое. В Петрозаводске значительно хуже. Город очень славный, а озеро все в шхерах и отражениях облаков. Вся Карелия пахнет мокрой сосновой корой. В Мурманске потерял сон из-за незаходящего солнца. Здесь отсыпаюсь.

3-го или 4-го июня думаю быть в Москве. Как Валентина Сергеевна в Солотче? Покупаете ли Вы рыболовные принадлежности?

22-го уезжаю отсюда в Ленинград, к Толе и Роскину. 28-го выеду из Л-да в Рыбинск. На пароходе буду отдыхать.

Привет всем. К. Паустовский

Е. С. Загорской-Паустовской в Москву (из Вознесенья [на Онежском озере], 29 мая 1932 года)

Я думаю, что эта открытка придет в Москву после моего приезда, но все же пишу. В Ленинграде перед отъездом написал тебе открытку, не успел бросить и вот только здесь, на протяжении 400 километров нашелся, наконец, первый почтовый ящик. Здесь глухо, очень красиво, но холодно. В Вознесении – пересадка с озерного парохода на «канавный», который пойдет по Мариинской системе. Вторая пересадка на Шексну будет на пристани Чайка.

Вчера проходили Ладожское озеро – серое, тусклое и очень величественное, сегодня при помощи двух буксиров прошли Свирские пороги – пароход валило с борта на борт и захлестывало пеной.

Начались голодные места. Нет хлеба, нет ничего кроме соленых грибов.

Целую. Кот

Сегодня у меня окончился насморк и грипп – в Л-де все дни я болел.

Е. С. Загорской-Паустовской в Москву (Вотум, 17 мая 1933 года)

Сегодня получил твою телеграмму. Напиши в Поти чем болен мальчик. Завтра утром уезжаю в Поти, – материал для очерка собрал, а оставаться здесь совершенно невозможно – дороговизна потрясающая. В Поти мне дадут комнату и недорогие обеды – иначе я здесь не продержусь и десяти дней. По-прежнему холодно. Батум почистился, стал наряднее, но как-то скучен. Вообще, все побережье за те годы, что мы его не видели, очень нивелировалось.

Целую. Кот Поцелуй мальчишку.

Р. И. Фраерману в Солотчу (Малеевка, 6 августа 1933 года)

Впервые взял в руки перо и пишу очень неуверенно. Я возвращаюсь к жизни страшно медленно, – до сих пор живу как сквозь сон, постоянные головокружения, рана еще не совсем зажила. Но все-таки окреп.

Если сентябрь не будет сплошь дождливым, то очень возможно, что я приеду ненадолго в Солотчу. Ехать раньше нельзя, – со мной еще много возни (перевязки и проч.).

…Не в Солотче ли Роскин? Я ничего не знаю. Связи с Москвой почти нет.

Здесь немного шумно и безалаберно, как и приличествует писательскому дому отдыха. Места красивые, но дожди держат взаперти. Играю на биллиарде, читаю и скучаю (три месяца мне запретили работать).

‹…› Живите весело. Привет Вале, Мальвине, Тубе и Штормам.

Ваш К. Паустовский

Е. С. Загорской-Паустовской в Коктебель (Москва, 24 июня 1934 года)

Кролик, маленький. Получила ли ты две мои телеграммы о Димушке? 21-го я был у него, но мне его не показали, не хотели его волновать. Он здоров и весел и, по рассказам Марии Тиграновны, – страшный фантазер и пользуется среди ребят репутацией сказочника. Сначала врач предложила мне его взять сейчас же в Москву, но потом сама же передумала и предложила оставить в санатории. Она – путанная и паническая женщина. Весь персонал очень спокоен, кроме нее. Последнее заболевание было 14-го июня, и карантин кончается 27-го, пока новых заболеваний нет.

Детей домой (до окончания карантина) не отпускают без справки из Москвы от санитарного врача о том, что в квартире нет детей и без подписки, что до окончания карантина ни мальчик, ни я не будем выходить из квартиры. Справку эту санитарный врач дать отказался, т. к. у нас в квартире[24]… двое детей.

Мария Тиграновна тоже очень против того, чтобы брать мальчика до окончания карантина в Москву, и я его оставил. 27-го, если все будет благополучно, я его возьму и тотчас же выеду с ним в Коктебель. 26-го мне обещали выдать путевки.

Вещи мальчика при мне собрали и пересчитали. Все в целости, только порвано несколько пар чулок.

Валерия редкий человек. Пожалуй, о Димушке она волновалась сильнее, чем о Сереже. До моего приезда она приходила три раза к нам справляться, когда я приеду. Я ей звонил 21-го, и она предложила, если мальчик заболеет, перевезти его сейчас же к ней, т. к. она с большим трудом получила разрешение держать Сережу дома. Ее уже оштрафовали на 100 рублей за то, что она вышла во двор, поэтому гулять она выходит тайком ночью. Мих. Серг. живет в лаборатории. Соседи взволнованы, следят за ней, и каждый день приходит по три-четыре раза санитарный врач. Вчера я был у них, мы встретились в час ночи на Пятницкой и сидели втроем у них на задворках, среди досок, чтобы никто не заметил.

Сережа поправляется. Напиши Валерии обязательно.

Оставить Димушку в санатории до осени нельзя. Есть постановление… что до сентября в санатории могут быть только дети, переболевшие скарлатиной. После карантина всех не болевших возьмут по домам. М. Тигр, говорит, что с сентября Дим опять будет у них и устроить это будет очень легко.

В квартире чисто, Нюша готовит и все делает, даже поливает цветы.

В Москве опять тысячи дел. Разумный не уехал и снова пристает ко мне с переделками. Я не могу его видеть. Сейчас он, Марьямов и еще какие-то кинолюди придут ко мне для переговоров об этом: я зол и, конечно, откажусь. Марьямов хочет весь июль провести со мной, чтобы писать сценарий Колхиды. Это меня совсем не устраивает, я хотел бы отдохнуть. У меня были – Гехт, Буданцев, Роскин, Марьямов, Руднев. Алеша куда-то исчез. Виделся со Шкловским, он написал статью о пяти лучших очеркистах в русской литературе: Пушкине, Гончарове, Достоевском, Пришвине и мне. Вобщем, я попал в хорошую компанию.

В Москве – скверно. Шум, пыль, сознание зря потерянного времени и множество пустяковых дел.

В Солотчу уехала одна Мальвина с Бубой. Едет Роскин. Фраерман без Валентины воспрял духом, веселится и жуирует. Валентина в Кисловодске, будет там до конца лета.

Все говорят, что я очень загорел, окреп и помолодел. Вышел «Озерный фронт». Видел пробные экземпляры «Колхиды» (без рисунков). Очень хорошо. Лансере согласился работать над иллюстрациями для второго издания. Говорят, на съезде очеркистов обо мне очень много говорили.

Как бы я хотел развязаться с кино и писать, только писать. Жить сейчас стало легко.

‹…› Прости, Киц-Перекиц, за это сумбурное письмо, – я с минуты на минуту жду кино-людей и спешу. Не волнуйся, загорай и жди. Как живопись? Когда будут норд-осты – старайся чем-нибудь отвлекаться.

Камни произвели фурор.

Целую. Кот

Е. С. Загорской-Паустовской в Москву (Петрозаводск, июнь 1935 года)

…О моем приезде напечатали в здешних газетах, и это мне очень помешало, – приходят карелы, сидят и молчат… они очень односложны и посещения их очень утомительны. Один из них пишет обо мне статью в финскую газету.

Вся громадная работа по пересозданию страны ведется ГПУ – на Беломорско-Балтийском комбинате.

Приезжать сюда не стоит. Петрозаводск, как и вся Карелия, объявлены пограничной зоной, и у меня была сложная история из-за того, что я не знал этого и не взял в Ленинграде особый пропуск. Пускают сюда только по вызову здешних организаций. Кроме того, здесь холодно, – после Ленинграда я еще не видел солнца – все уныло. Похоже на поздний ноябрь, страшная грязь.

Числа 15 – 17 я уже думаю быть в Москве. Архипов очень просит приехать второй раз осенью, – тогда он будет больше свободен и сможет поехать в северную, самую интересную часть Карелии. Сейчас там еще зима.

‹…› Я все же думаю, что было бы хорошо, если бы ты поехала в Коктебель – особенно я это чувствую сейчас, в этой слякоти и холоде. Подумай. И мальчишке было бы там хорошо. Деньги Марьямов, должно быть, уже перевел.

Как Дим-Передим? Я послал ему открытку с видом Кивача. Поцелуй его покрепче. Пиши – я успею еще получить твои письма. До отъезда в Олонец – напишу.

Целую. Кот

ЛИСТАЯ СТАРЫЕ СТРАНИЦЫ... Комментарии Вадима Паустовского