Экзотика

Что же еще? Ах, да… В песчаном карьере я расследую какое-то происшествие или преступление – не тот ли дорожный инцидент, когда пьяный русский водитель грузовика в Австралии перевернулся в кювет, вылез, смеясь и матерясь, залез на свой перевернутый грузовик с гитарой и, в ожидании полиции и скорой, дал искрометный концерт в стиле психобилли перед собравшимися зеваками… В карьере я проваливаюсь куда-то, где нахожу окаменевшие структуры в египетском стиле – колонны в форме папируса. Мне бы задержаться, но я иду дальше. У меня назначена встреча в ресторане. С женщиной? Да, определенно. Я нахожу ее там абсолютно голой. Да и сам ресторан, как только я повнимательнее присмотрелся, оказался борделем. Но каким! Многоэтажным, с фонтанами и бассейнами, райскими птицами и бог знает какой еще экзотикой. Закончив свои дела с дамой (такого характера, какой предполагала специфика места), я прошелся по зданию. В одном из залов ко мне пристроился странный тип педерастического вида в пестром восточном халате, наброшенном на голое тело, который, нагло улыбаясь ярко накрашенными губами, приблизился ко мне вплотную, развернулся и начал толкать меня свой мерзкой жопой, да так сильно, что чуть не выбил мне тазобедренный сустав! Я дал ему заслуженного пинка и опрометью бросился прочь в поисках выхода…

Почему-(то) я как-(то) странно предвзя(то) отношусь к словам типа какой(ая,ое,ие)-то, где-то, что-то, кто-то, как-то, когда-то, куда-то, кем-то, чем-то и т.п… Короче говоря, к довеску "то" или "некий/ая/ое/ие" (хотя, казалось бы, современная картина мира адекватного человека построена на нечёткости и релятивизме). И когда я здесь, в этих записях прибегаю к чему-(то) подобному, это вызывает у меня прескверный зуд кожных покровов…

[К фрагменту о тете]: Дали в своем дневнике гения делится воспоминаниями о тете, которая гордилась тем, что ни разу в жизни не испортила воздух. Моя же только этим и занималась – не в буквальном смысле, конечно. Я имею в виду ее безумные коммунистические проповеди.

Было это на берегу Тюленьей Бухты. Первое, что меня поразило, это изобилие крупных, необычных раковин, лежащих на дне прямо на мелководье. На другой стороне бухты – тюлений пляж – место моего назначения. Пляж был пуст. Но как только я высадился и успел лишь полюбоваться пеликаньей охотой, на берег выползли два тюленя. Тела обоих были заключены в прочные перламутровые раковины, а вместо голов – черные слизистые поверхности моллюсков, которые время от времени разверзались клыкастыми пастями. Один из "тюленей" встал на задние ласты, а передними начал изо всей силы лупить меня по плечам так, что я еле устоял на ногах.

Джон (назовем его так, хотя по сути это – джойсовский НСЕ) барахтается с белокожей ослепительной белизны блондинкой на зеленой лужайке прямо посреди жилого комплекса. А народу вокруг никого. Я взглянул в окно второго этажа дома напротив. Там две лесбиянки имеют друг друга пальцами в задницу. А мне нужно бы в соседний дом, слева – только вот зачем? Ах да, там библиотека, мне там что-то нужно. Пришлось идти через лужайку мимо Джона и его блондинки как раз тогда, когда к ним подошла бронзового загара девочка лет тринадцати в золотых трусиках. Стягивает трусики, а под ними – о боже! – золотой пояс верности, замкнутый золотым же замком. И золотым ключиком она открывает замок и сбрасывает пояс… Не это ли пресловутый грех НСЕ? В библиотеке никого, кроме старого библиотекаря, который с порога заверил меня, что я ничего здесь уже для себя не найду – библиотека опечатана, все отправляется в архив на вечное хранение. Я в недоумении. Возможно, ошибся адресом. Выхожу наружу. Рядом павильон – вроде как выставка. Поднимаюсь по ступенькам ко входу и вижу объявление: "мы сами ничего не выставляем; что вы изобразите, то мы и выставим". ОК, но я возбужден, надо как-то снять напряжение. Стемнело. И вот начался фейерверк. Ищу несгоревшие ракеты, но мне не достается ни одной. Что делать? Остается онанизм! Но надо ведь где-то укрыться, или прямо здесь, на людях??

Чем-то похожий на Элвиса Пресли – в костюме с отливом и белоснежной водолазке – он был не просто моим преследователем, я чувствовал в нем настоящего убийцу, изощренного маньяка, который ни перед чем не остановится. После длительного перерыва, когда я был под впечатлением, что он уже оставил меня в покое, я вдруг вновь заметил его. Вскользь, мимолётом. Его слащавая, лоснящаяся морда возникла под мостом. Я был на одном берегу реки, он – на другом. Это был знак нового преследования. Я был уверен, что теперь уж он точно от меня не отстанет. И действительно. Наши мимолётные встречи стали происходить всё чаще, при этом при каждой новой встрече он оказывался всё ближе ко мне… Однажды в многолюдной плазе, когда его поганая фешенебельная улыбка мелькнула на секунду совсем близко от меня, я метнулся к лифтам. Но все многоместные лифты были заняты, нужно было ждать. Оказался свободен 'специальный' лифт, стальная кабина которого представляла собой узкое пространство на одного человека (и один-то протискивался с трудом, да и то в зависимости от комплекции: очевидно, лифт был спроектирован не для перевозки людей). Но я протиснулся и нажал на первую попавшуюся кнопку. Минуты панического ожидания движения, кажущиеся часами. Но вот дверь закрывается, лифт медленно ползёт (не могу определить, вверх или вниз), останавливается. Открывается дверь напротив той, в которую я вошёл, и… Я натыкаюсь на охваченную панической атакой субтильную старушку, зажатую в точно такой же узкой кабине, как и моя. Дальнейший путь мы проделываем вместе в сдвоенном лифте, пока на одном из этажей сложной архитектурной конструкции, в которой мы находимся, дверь не открывается, наконец, с моей стороны. И вот я вижу прямо перед собой своего врага с его неизменной брендовой улыбкой! Импульсивно бью его ногой, но попадаю берцовой костью по краю двери лифта и от болевого шока теряю сознание… Когда я пришёл в себя в окружении возбуждённой толпы, след моего маньяка уже простыл. Насовсем.

Китайский факир во дворе хрущёвского квартала (точнее, человек, изображающий китайского факира) собрал вокруг себя группу восторженных пенсионерок, которые рукоплескали его манипуляциям. Я сначала смотрел на него с недоумением, но ближе к концу выступления меня стал разбирать безудержный смех. Я бился в истерике и никак не мог овладеть собой…

Порой случалось странное – обычно это бывало после одной-двух таблеток атаракса на ночь, запитых пивом. То я оказывался в Киргизии (в которой никогда не был), приезжая туда… на метро. То вообще происходило нечто невообразимое. Например, мне сообщают, что меня разыскивает человек, с которым я, якобы, когда-то работал или учился, и через своего эмиссара – знакомую нам обоим женщину – настойчиво требует, чтобы я вступил в его сатанистскую "секту черного козла". Женщина передает мне от него кольцо с изображением черного козла. Я понимаю, что стоит мне принять это кольцо, и я навсегда попаду в сети к этому странному субъекту. Я собираю всю волю, чтобы не поддаться соблазну, и отвергаю навязываемый мне подарок.

Я часто подолгу сижу на берегу моря, на скамейке у самого пляжа. Нередко на пляж приходит старик печального вида и лепит из песка фигуру лежащей стройной обнаженной девушки с распущенными волосами. Потом, закончив скульптуру, грустно вздыхает и, сгорбившись, уходит, глядя куда-то в морскую даль. Когда фигуру смывает волной, старик вновь появляется на пляже и принимается за свою работу. Старик этот похож на гриновского героя, грустящего по очень давней, навек потерянной любви, которую он не в силах забыть…

Эти песчаные девушки напомнили мне друга юности – отчаянного онаниста, – который тоже в свое время лепил девушек на песчаном обрыве. Делал он это гораздо менее искусно и с одной конкретной практической целью – поскорее кончить в созданную им "скульптуру". Иной раз, в минуты особенно сильного возбуждения, которое двигало его творчеством, торопясь кончить, он даже не заботился о законченности своего произведения. Как правило, он упразднял голову, конечности и другие несущественные с его точки зрения элементы (что делало его "произведения чем-то похожими на сильно пострадавшие останки античных статуй), ограничиваясь аномально большой грудью (предметом его особого вожделения) и норкой, в которую он стремительно кончал.

Однажды он пригласил меня на свадьбу (он так и сказал: "свадьба"). Какая, к ебеням, свадьба может быть у отпетого онаниста, – подумал я. Однако свадьба состоялась. Этот фантазер по случаю раздобыл женский манекен, просверлил дырку между ног под свой размер, набил ее ветошью, натянул на манекен кружевное белье и представил нам, приглашенным, в качестве невесты. После достойной пьянки наш друг уединился со своей "невестой".

Я все-таки прав, делая эти записи. Меня нередко посещают откровения. Я думаю, что в мире немало людей, которые в большей степени, чем я, наделены этим сомнительным "даром", но иной так и проживает свою жизнь, не зафиксировав ни в какой форме эти странные явления. Хотя мои "откровения", конечно, далеки от тех, что посещали Иоанна Богослова… Вот, скажем, сижу я в открытом кафенио на улице Гомера в Лимассоле, пью крепкий кофе скетто с тиропитой, и вдруг как гром среди ясного неба в голове моей проносится фраза: "хочу трахнуть тебя мульчерной головкой". Как соотносится эта фраза с проживаемой мною действительностью? К кому она обращена? Спросить не у кого. Или вот еще. Лежу, почти засыпаю, и вдруг "думаю": "ценности забывчивого забытым ебут". Каково, а?

Нет, пожалуй, ничего мудрее древнегреческой формулы παν μέτρον Άριστον. Но следовать ей в жизни приходится не всегда. Бывает, что я впадаю в крайности, как на той вечеринке на дебаркадере в старинном словацком городке на берегу озера в Карпатах, где все были в светлых одеждах, а я, распалившись, танцевал с открытой бутылкой в руке, обдавая всех присутствующих фонтанами красного вина. Публика ропщет, тихо возмущается, уходит, но никто морду мне не бьет. И тут я замечаю, что сам обгадил свой белоснежный костюм с головы до ног. Особенно пострадали брюки. Что делать? Приглашаю чехов, которые были со мной, и которые были особенно огорчены моей выходкой, вплоть до того, что готовы тут же были искать ближайшую прачечную… Короче, чтобы хоть как-то загладить свою вину перед ними, приглашаю их в горы. Там мы устраиваемся в уютной корчме, и я всем заказываю пива. Но по прихоти случая пива (пива!) в этой милой карпатской корчме не оказывается. "А вы сгоняйте до ближайшего сельмага на автобусе – там пива сколько угодно, хоть писей пей!" – советует мне корчмарь. Опять палки в колеса. Но делать нечего. Еду, нахожу магазинчик. Выбор, правда, не ахти, но на безрыбье… После обеда все, вроде бы, успокоились, и мы пошли прогуляться в горы. По дороге нам встретился странный человек в униформе, при галстуке, на котором был изображен красный кленовый лист. Поздоровавшись и извинившись, человек спросил:

– Ребята, вы умеете водить машину?

– Да, – ответили мы. – А в чем дело?

– Да дело в том, что мне нужны водители на лесовоз для работы на этом маршруте. – он показал карту.

– Так это же в Чехии. – обрадовались чехи. – Мы согласны.

– Да, в Чехии, но, видите ли… – человек в униформе замялся. – Дело в том, что мне нужны канадцы. Граждане Канады.

– Я канадец. – Я выступил вперед. – Гражданин Канады.

– Замечательно! Я вас беру! – обрадовался человек в униформе. – Готов немедленно подписать с вами контракт.

– Правда я никогда не водил лесовоза. У меня и прав специальных нет. Я вожу только легковые.

– Не имеет значения. Главное, что вы канадец!

– ???

– Уверяю вас.

– Но почему вам нужны именно канадцы? Для работы в Чехии?

– Как же. Ведь я сам канадец. – Произнес он с гордостью. – Кроме того, речь идет о лесовозах!

Против таких стальных аргументов, как вы понимаете, не возражают. Контракт с ним, правда, я не подписал, но, как говорил один из героев де Сада, стоит ли сетовать!

Никак не могу избавиться от некоторых поистине пагубных и опасных привычек – почти что маний. Бывает, напившись, я выхожу на улицу, где изображаю маньяка, наводя страх на женщин и детей. Но особенно беспокоит меня страсть к опасным авантюрам, балансирующим где-то на грани добра и зла. Так однажды я пригласил своих друзей к совершенно чужим людям как к своим новым знакомым. Квартиру я открыл отмычкой из имеющегося у меня набора (наподобие того, которым в свое время оперировал Шерлок Холмс), предварительно убедившись, что хозяев нет дома (каким способом, здесь я сообщать не стану, дабы не разглашать мой фирменный метод). Итак, захожу с друзьями в чужую квартиру – естественно, пустую. Откуда у меня ключ – этот вопрос у них как-то не возникает. Я объявляю, что хозяева будут с минуты на минуту, и отправляюсь за водкой. Минут через пятнадцать звонит мой друг и взволнованно сообщает, что пришел хозяин квартиры, он очень перепуган, позвал соседей и звонит в полицию. Тут я тоже вдруг не на шутку разволновался, запаниковал и, запинаясь, ответил:

– Ну вы уж там сами договоритесь как-нибудь…

Не знаю, чем там все закончилось. Давно не общался с друзьями.

У одного моего знакомого дома странная стена – она сплошь занавешена портьерой. Я раз заглянул за покрывало, а там… прозрачное стекло! Представьте: стеклянная стена между двумя квартирами. И врезанная в эту стену такая же стеклянная дверь на висячем замке. Я выяснил, что вход в смежную квартиру из другого, соседнего подъезда. И что же? Повинуясь стихии темных инстинктов опять пускаю в ход свою отмычку. Замок легко поддается, и вот уже я в смежной квартире за стеклянной стеной. Кругом романтика запустения – засохшая украшенная новогодняя елка под потолок (а на дворе середина лета), добротная мебель, покрытая толстым слоем пыли и, местами, паутиной. Не нужно быть оракулом, чтобы понять, что квартиру не посещали как минимум полгода. И вдруг – сирена. Сигнализация! И буквально через минуту щелкает входной замок. Я опрометью бросаюсь обратно, в квартиру знакомого, запираю стеклянную дверь, замок повесить, конечно, не успеваю, задергиваю портьеру, подглядываю в щелочку и вижу, как в соседнюю квартиру вламываются два здоровенных возбужденных амбала, что-то орут, заглядывают в шкафы, под диваны. Потом один замечает стеклянную дверь и показывает второму пальцем. Шестым чувством понимаю, что мне хана, не прощаясь, вылетаю из квартиры, из дома и бегу, куда глаза глядят. Судьба моего знакомого до сих пор мне не известна… Даже я, не верящий ни в судьбу, ни в воздаяние за грехи, испытываю порой угрызения совести и потребность в раскаянии за подобные выходки.

– О чём Роман "Infinite Jest" Д.Ф.Уоллеса?

– О том, как большой теннис и маленький пенис идут по жизни, держась за руки.

– А "Голубое сало" Сорокина?

– О том, как двойник Гитлера трахнул в жопу дочь двойника Сталина!

В моей памяти не столь явственно отпечатались сами посещения футуристического клуба "Желчь", нежели обстоятельства, при которых я узнал о его существовании. Дело было в совершенно безликом дворе безликого района, сплошь застроенного однотипными серыми хрущевками. Я то ли направлялся к кому-то из своих знакомых, то ли вновь внутренний бес толкал меня очередной раз побаловаться моими отмычками, или же подкараулить в подъезде гимназистку и снять перед ней штаны, или еще на какую маргинальную авантюру. Вдруг на двери парадной вижу красочное объявление: "Футуристический клуб ЖЕЛЧЬ приглашает всех любителей авангарда и вообще всех на свои собрания. Собрания проходят по пятницам по адресу…". Дальше объявление обрывалось. Тут я чувствую, что кто-то дышит мне в спину. Оборачиваюсь и вижу – алкаш. Забулдыга. С утра еле на ногах стоит и воняет перегаром. "Адрес там" – говорит он мне и показывает на прозрачную кубическую тумбу в центре двора, в которую вписана пирамида из неизвестного материала. Подхожу ближе, приглядываюсь. Действительно, на одной грани пирамиды написан адрес, на второй – телефон, на третьей начертано имя председателя, на четвертой изображен абстрактный знак, очевидно, герб клуба.

Все интерпретации "Черного квадрата" Малевича меркнут перед одной, которая мне интеллектуально и эмоционально ближе всего. Стоит вспомнить, что "Черный квадрат" родился в процессе работы Малевича и Матюшина над декорациями к футуристическому спектаклю "Победа над Солнцем". Перед декораторами стояла задача создать визуальный образ анти-солнца, его противоположности. И эта задача была решена гениально: разложив Солнце на его основные визуальные элементы – форму и цвет, – Малевич заменил их их антиподами. Солнце излучает белый свет, следовательно цвет анти-солнца должен быть черным. Солнце круглое, следовательно анти-солнце должно быть квадратным. Просто как все гениальное. Вот такой вот дыр бул щыл!

А это – совершенно особый опыт. Сидел я как-то на засранной голубями скамейке на бульваре в жилом районе Даммама среди однотипных аккуратных светло-серых четырехэтажек. От жары меня быстро разморило, и я уже было задремал, как вдруг был разбужен внезапным видением – искрометным танцем двух остро заточенных блестящих кривых арабских сабель прямо передо мной. Сабли быстро кружились, подпрыгивали, ударялись друг о друга, высекая искры, и вдруг рассыпались в сверкающую пыль, из которой выступил худощавый старик с длинной седой бородой, облаченный в черное, назвал себя по-английски King of the East – Королем Востока – и предложил мне пройти с ним через Баввабат Аль-Хакика – Врата Истины, – чтобы сделаться Новым Пророком. Подробности нашей беседы на английском языке, которую старик перемежал вязью звучных арабских слов и выражений, я не помню. Но я, разморенный жарой, как-то легко поддался, и мы действительно достигли с ним конца бульвара, где прошли через какие-то ворота. Однако пророком я, похоже, так и не стал.

Стал (на некоторое время) проверяющим шахт. Собственно, в этом деле я не слишком разбирался, ездил по горняцким городкам, посещал управления шахт, подписывал (почти не глядя) различные документы. Прибыл я так в очередную дыру, подмахнул пачку документов, отобедал, чем бог послал, и собрался уже в обратный путь, как вдруг дотошная администраторша смерила меня взглядом и говорит:

– Так вы что же на шахту не поедете?

– А имеет ли смысл? – хотел отбояриться я с непринужденной улыбкой.

– Положено. – ответила та чуть ли не презрительно и подвела меня к стенду, где хранились каски и сомнительная обувь – одноразовые белые кроссовки из мягкого пластика для посещения шахт. Я выбрал каску с тремя фонарями – одним центральным (самым ярким) и двумя боковыми.

– До шахты 30 километров, через полчаса на площади будет ждать алюминиевый автобус. Не перепутайте – алюминиевый!

Добраться до площади от управления оказалось не так-то просто, несмотря на то, что эти два объекта разделяло всего несколько десятков метров. Дело в том, что к площади от управления вела узкая улочка, вся в рытвинах и ямах, заполненных вязкой глиной. Я надел любезно предоставленные мне пластиковые кроссовки, но все время скользил по глине. Пару раз упал и измазался как свинья. Приводить себя в порядок было негде, да уже и некогда, и я махнул рукой, подумав, что там, куда я еду, опрятность не вполне уместна. Выхожу на площадь. Там в большом количестве толпятся одетые подобно мне шахтеры и шахтерки, стоят, собравшись в кучки, громко разговаривают. Кто-то сидит прямо на глиняных кучах и хрипло смеется. Я прошелся по площади, загляделся на местную достопримечательность – чугунный памятник шахтеру с отбойным молотком – и не заметил, как на площади появилось пять автобусов. Один уже отъезжал, заполненный до отказа. Я бросился к нему с криком "подождите!". Водитель остановился, впустил меня, ворча и матерясь, тут же закрыл дверь и газанул. Я отдышался и спросил, долго ли ехать до шахты.

– Какая шахта?! – рассвирепел водитель, а мужики в касках хрипло загоготали. – Мы едем в обратную сторону. На шахту – АЛЮМИНИЕВЫЙ автобус. Знать пора! Но можешь не торопиться, парень. Он все равно уже ушел. Следующий – только завтра.

Новый взрыв грубого смеха завершил этот фарс. Материалы, как и информация, в наше время действительно значат больше, чем когда-либо раньше (если вообще что-либо имеет значение в этом мире), но в этой конкретной ситуации фактор материала оказался просто ключевым. Теперь перед посадкой в транспортное средство я, прежде всего, интересуюсь материалом, из которого оно сделано.

Тот, кто сделал ставку на релятивизм, нередко движется от своего "не верю" к своему же "да, это так, вынужден(а) признать"… Я говорил этим пидорам, отвечавшим за наземную перевозку грузов для орбитальной станции, что автоприцепы должны быть не только с пневмоподвесками, но ещё и оборудованы специальными компенсаторами мелких колебаний. Теперь водитель, заехав в космодромный ангар, протягивал мне коробку с этими устройствами и на мой вопрос, наивно улыбаясь, констатировал:

– Ты об этих штуках? Ничего они не поставили. Сунули мне в кабину и всё. А я жопой чую, что трясёт. Пневмоподвеска пневмоподвеской, но дороги-то не идеальные.

Тут подошли эти два придурка. Я им показываю неустановленные устройства и молча пальцем показываю на шасси, где они должны были быть. А они, главное, прут на меня с неописуемым апломбом и чистым матом… Ладно, это неинтересно. Просто всплыл вдруг в памяти этот рабочий эпизод.

Эту историю рассказал мне один замечательный капитан дальнего плавания, которого я мог бы сравнить с героем стихотворения Багрицкого про контрабандистов, превращенного Берковским в песню. В своё время этот капитан зимовал на Диксоне и удивлял соседей-полярников неприятием спирта и водки. Такие на крайнем севере маркируются чужаками. Однако капитан этот каждое воскресенье посещал местный магазин, где брал одну бутылку дорого сухого красного вина (там дорого всё, но это было дорого особенно), которую выпивал в полном одиночестве под морские песни. Был он назначен капитаном на старый сухогруз – видавшую виды посудину, побывавшую, наверное, во всех портах мира. Его сразу удивило, что на фронтальной части надстройки была оставлена архаичная конструкция (он употребил специальный термин, который я благополучно забыл), ранее использовавшаяся для скольжения матросов по надпалубным тросам. Он хотел демонтировать этот технический рудимент, но судовладелец отказался. Также судовладелец нанял двух матросов, которым вменялась в обязанность парная эквилибристика на тросах. Смысла в этом для навигации и эксплуатации судна не было никакого, но судовладелец строго запретил капитану вмешиваться в действия матросов-эквилибристов – под страхом досрочного разрыва контракта. Какое-то время матросы носились по тросам над палубой, пока один, не успев затормозить на вертикальном тросе, не рухнул на палубу, мгновенно испустив дух. А второй в это время совершил ритуальный кульбит (капитан употребил специальный термин, означавший отказ от схода на берег) и низринулся в море с вершины самой высокой мачты.

Такси уже было на месте, когда я вдруг замялся, обнаружив, что платёжное приложение на телефоне не работает, а в кармане – ни карт, ни нала. Она подскочила откуда-то со стороны и спросила, куда я еду. Выяснилось, что ей срочно нужно в одно место буквально в двух кварталах от поликлиники, куда я направлялся. Заметив мою нерешительность и смущенное переминание с ноги на ногу, она мило улыбнулась и предложила:

⁃ Садитесь. Я заплачу.

В машине она зачем-то передала мне карту и сказала, внезапно перейдя на 'ты':

⁃ Ты расплатишься.

Но она вдруг вышла раньше, и я, уже расплатившись и покинув машину, сообразил, что её карта осталась у меня. Я стоял ошарашенный, забыв о том, зачем я ехал, и разглядывал темно-голубую карту с золотыми прожилками. На карте значилось имя CONCHITA CORBUZ.

⁃ Я по происхождению испанка. – тихо сказала она, незаметно подойдя откуда-то сзади.

Оказалось, что она существенно моложе меня, хотя выглядела несколько старше своих лет, что придавало ей определённый шарм. Мы стали встречаться. Сперва редко, потом всё чаще и чаще. Ей нравилось, когда я прижимал её сзади к какой-нибудь стенке и ласкал всюду, целуя при этом в шею и за ушком.

Как раз посреди нашего искрометного романа меня, как не раз уже бывало, уговорами, увещеваниями и лестью затащили в одну сомнительную организацию, которая, как вскоре выяснилось, под политическими лозунгами занималась банальным бандитизмом – грабежами и убийствами. В этой банде мне быстро подвернулась молодая девчонка – младше Кончиты, – которая мгновенно взяла меня в оборот. Встречи с Кончитой на этом фоне, конечно же, прекратились. Я был увлечён прогрессивной политической повесткой 'организации', пока не оказался соучастником ограбления с убийством четырёх человек в одном из жилых кварталов на окраине. Хотя роль моя в этом деле была пассивной: стоять на шухере и помогать грузить вынесенные ценности, вины это с меня, конечно, не снимало. Когда 'операция' уже подходила к концу, и мы готовились отчалить на плотно нашпигованном награбленным минивэне, подлетел отряд спецназа. Началась перестрелка. Мы рассредоточились по кварталу и укрылись – кто как мог. Под давлением спецназа, выкрикиваемыми в матюгальники ультиматумами и угрозами в нашей малой группе начал происходить раскол. Кто-то готов был тут же сдаться, остальные готовились к скорой неизбежной смерти. Со мной была моя новая девчонка. Она дёрнула меня за рукав и прошептала в ухо: