Конрад Морген. Совесть нацистского судьи

4

Преступники и шпионы

В конце декабря 1940 г. Главное судебное управление СС направило Моргена в свой суд в Краков, где находилась германская администрация генерал-губернаторства, власть которого распространялась на польские земли, не вошедшие в состав Рейха. С самого начала предполагалось, что генерал-губернаторство станет поставщиком рабской рабочей силы. Позднее его планировали заселить немцами, а поляков отправили бы дальше на восток или обратили бы в крепостных. Администрация, возглавляемая Гансом Франком, заняла Вавельский замок, бывшую резиденцию польских королей[96].

К тому времени, когда Морген прибыл в Краков, немецкие оккупанты изгнали оттуда две трети от 60 000 горожан-евреев, а остальных собрали в гетто, где те жили по восемь человек в комнате. Ягеллонский университет закрыли, Национальный музей превратили в казино и ресторан для нацистов. На горожан постоянно устраивали облавы; одних увозили в концентрационные лагеря, другие становились жертвами массовых расстрелов. В подвале Главного управления полиции безопасности на улице Поморской действовали пыточные камеры[97].

Морген приехал в январе 1941 г. «Я пробыл там совсем недолго, – рассказывал он, – когда меня охватило удивление тем, что я там увидел». Однако удивили его не ужасы оккупации[98]:

Представьте: я изучал право, а также немного ознакомился с традициями германской государственной службы во время трех-четырех лет моей юридической практики. От увиденного там волосы вставали дыбом. Это было похоже на рой саранчи, которая опустилась на страну, чтобы сожрать ее. […] В каждом учреждении встречались совершенно некомпетентные чиновники, которых нельзя было использовать в Рейхе. Все те, кто там осел, не желали воевать на фронте и увидели там возможность набить себе карманы. С одной стороны, я наблюдал вопиющее обнищание населения, с другой – пьянство, расточительность и коррупцию.

Коррупционные преступления – растраты, двойная бухгалтерия, торговля на черном рынке – вот на чем будет фокусироваться Морген до тех пор, пока не сможет больше не замечать гораздо более серьезные преступления режима. В его глазах коррупция в СС была пятном на облике почетного братства. Почти навязчивая сосредоточенность на коррупции приведет его в концентрационные лагеря Бухенвальд, Дахау и Освенцим, где он наконец заглянет в бездну.

Первым высокопоставленным подозреваемым Моргена стал Георг фон Зауберцвайг, сын генерала, прославившегося в Первую мировую войну[99]. В 1941 г. он был начальником службы снабжения войск в Варшаве. Морген арестовал его за хищение провизии и продажу ее на черном рынке, и фон Зауберцвайг был отдан под суд, осужден и расстрелян. Прошение о помиловании прошло все инстанции вплоть до Гитлера как верховного судьи, и тот прошение отклонил. Его отказ сохранился в личном деле члена СС Зауберцвайга вместе с ордером на арест, подписанным Моргеном, судебным приговором, в котором Морген значится обвинителем, и отчетом о приведении приговора в исполнение[100]. Сообщников Зауберцвайга приговорили к нескольким годам тюрьмы, но Гиммлер отменил эту меру наказания как слишком мягкую, и некоторые из них также были расстреляны[101].

Обратите внимание на суровость этих приговоров. Зауберцвайг совершил не убийство или государственную измену, он был повинен не более чем в воровстве и мошенничестве. За подобные преступления казнили нечасто, но в целом смертные приговоры в судах СС не были редкостью. Морген мог быть беспощаден. В канун Рождества 1941 г. он подписал пять смертных приговоров в течение десяти дней[102]. Но он же мог быть и поразительно снисходителен, что объясняется господствовавшей в то время теорией отправления правосудия, которую мы вскоре рассмотрим.

В марте 1941 г., когда Зауберцвайга арестовали, он велел жене: «Позвони Фегеляйну»[103]. Герман Фегеляйн и стал следующим подозреваемым Моргена[104]. Он занимался конным спортом, а его отец имел в Мюнхене частную школу верховой езды[105]. В 1936 г. Фегеляйн возглавлял Главную школу верховой езды СС (Hauptreitschule), продолжая принимать участие в соревнованиях по конному спорту. Осенью 1939 г. Гиммлер поручил ему сформировать на базе Hauptreitschule кавалерийский полк СС и возглавить его.

На фотографии того периода Фегеляйн позирует перед камерой, эффектно глядя в сторону. Полные, даже пухлые губы, безвольный подбородок, зачесанные назад светлые волосы… Он был любимчиком Гиммлера, а позже стал тем, кто передавал от него информацию Гитлеру, и благодаря этому вошел в ближний круг. Находясь в столь выгодном положении, Фегеляйн начал ухаживать за сестрой Евы Браун Гретой, а потом женился на ней. Альберт Шпеер считал его одним из наиболее омерзительных персонажей в гитлеровском окружении, а Ганс Баур, личный пилот Гитлера, добавлял к его фамилии еще одно «л» и называл Флегеляйном – «маленьким нахалом»[106].

Фегеляйн находился в знаменитом бункере в последние дни Гитлера. Биограф Гитлера Иэн Кершоу описывает такую сцену[107]:

Не каждый хотел участвовать в массовом самоубийстве. Герман Фегеляйн, хвастливый, распутный, циничный приспособленец, который пробрался на высокий пост в СС благодаря благосклонности Гиммлера, а затем вошел в окружение Гитлера, женившись на сестре Евы Браун, сбежал из бункера. Его отсутствие заметили 27 апреля. Вечером того же дня он был обнаружен в своей квартире в Шарлоттенбурге – одетый в штатское, как утверждают, с подругой, сильно пьяный и с приличной суммой денег в уже упакованном для отъезда багаже.

Фегеляйн был доставлен обратно в бункер, отдан под импровизированный военно-полевой суд и расстрелян.

Еще до того, как в 1941 г. пути Моргена и Фегеляйна пересеклись, Фегеляйн побывал под следствием в связи с коррупцией. В марте 1940 г. его обвинили в том, что он хранил в своей мюнхенской Hauptreitschule грузовики с привезенными из Польши трофеями[108]. При обыске там обнаружились грузы непонятного происхождения. Фегеляйн написал Гиммлеру письмо, в котором опровергал обвинения. По его словам, и грузовые автомобили, и находившиеся в них товары имели легальное происхождение, а его обличители действовали со злым умыслом. Гиммлер написал Рейнхарду Гейдриху, шефу Главного управления имперской безопасности, поддержав версию событий, представленную Фегеляйном, и следствие быстро завершили.

Как мы уже знаем, Морген добрался до Фегеляйна в ходе расследования по делу Зауберцвайга. Последний был членом городского совета Варшавы и, находясь на этом посту, изъял в пользу государства фирму по торговле мехом, принадлежавшую евреям Натану и Апфельбауму, – «ариизировал» ее, как тогда выражались, – назначив уполномоченным по ее ликвидации кавалериста по имени Альберт Фассбендер[109]. Тот прибыл в Варшаву вместе с конным полком Фегеляйна. Фегеляйн и Фассбендер с помощью любовниц, служивших у Апфельбаума, разграбили фирму, а затем продали ее[110]. Любовница Фассбендера по имени Ярослава Мировская сыграла в этом деле особую роль, поскольку прежде ее любовником был сам Апфельбаум, бежавший от немцев и оставивший ее во главе фирмы.

Заподозрив, что имущество фирмы было растрачено – в том числе на подарки влиятельным членам СС, – Морген допросил Фассбендера и устроил обыск у него на квартире[111]. Согласно послевоенным показаниям Моргена по этому делу, он провел обыск «под собственную ответственность» (auf eigene Kappe), или, другими словами, по собственной инициативе[112]. Когда Морген туда приехал, Фассбендер находился с разведывательной группой на Восточном фронте, а Фегеляйн был в составе конной бригады в Пруссии. Морген застал дома только Мировскую. Она тут же позвонила в варшавский гарнизон, откуда Фассбендеру и Фегеляйну отправили радиограммы. Фассбендер помчался домой на мотоцикле, а Фегеляйн на курьерском самолете прилетел в штаб-квартиру СС, чтобы поговорить с Гиммлером.

Гиммлер снова заступился за Фегеляйна. Отвечая на доводы обвинения, он написал, что знал о подозрительных планах относительно фирмы и одобрил их. Согласно этим планам, фирма с ее международными связями должна была стать базой для германских агентов[113]. Гиммлер сказал, что благодаря Фегеляйну, Фассбендеру и Мировской ценности фирмы были сохранены, подразумевая, вероятно, конвертацию в активы разведки.

Гиммлер встречался с Мировской. Она просто обезоружила его своим открытым лицом и очаровательной улыбкой. Морген говорил, что с ней обращались как с «первой леди» СС[114]. В докладной, оправдывающей Фегеляйна, Гиммлер принялся восхвалять Мировскую[115]:

Эта дама имеет немецкие корни, и, познакомившись с ней лично, я согласился с тем, что она может быть признана фольксдойче. Как доложил мне штандартенфюрер СС Майзингер, бывший начальник полиции безопасности, она сослужила нам невероятно ценную и верную службу.

Отныне, распорядился Гиммлер, прежде чем арестовывать или предавать суду любого офицера СС, следует консультироваться с ним лично[116].

«Первая леди» СС оказалась не настолько очаровательной, как можно было подумать, – об этом свидетельствует то, как она избавилась от мужа. Они с Фассбендером хотели убрать его с дороги, чтобы заключить брак. Пока его не было дома, туда явился Зауберцвайг и спрятал в духовке пистолет. Когда муж вернулся домой, прибыли гестаповцы. Они нашли пистолет и арестовали хозяина квартиры. Для поляка хранение оружия было преступлением, за которое гестапо могло самостоятельно приговорить к смерти. Когда ее мужа осудили, Мировская пришла к нему в камеру с доверенностью на имущество, чтобы он ее подписал. Через час его застрелили[117].

В сентябре Морген кратко изложил содержание дела Фегеляйна для Мартина Тондока, который взялся за него, и написал служебную записку, зафиксировавшую их разговор[118]. Морген разоблачал мошенничество Мировской, которая была чистокровной полькой (rein polnisch), а не дочерью русского отца и матери-немки, как она сама заявляла[119]. Она утверждала, что сотрудничала со службой безопасности, но в службе безопасности это отрицали[120]. Предполагаемой целью завладения фирмой Апфельбаума было использование ее международных связей для внедрения в британскую разведку, «но эта идея настолько великолепна, что я не могу представить, будто польский режим не воспользовался уже такой возможностью»[121]. Поэтому Морген подозревал, что Мировская была шпионкой польского подполья. Он подкреплял свои подозрения несколькими страницами косвенных доказательств и делал заключение: «Женщина настолько же красивая и очаровательная, насколько умная и бессовестная, знающая языки, имеющая международные знакомства, задающая тон в обществе и в моде, – она была бы превосходным орудием шпионажа»[122].

Спустя девять дней Тондок послал Гиммлеру докладную под грифами «срочно», «секретно» и «рейхсфюреру лично»[123]. Он писал, что выдающая себе за полурусскую Мировская лгала о своем прошлом и, похоже, имела «неблагонадежные знакомства». Подозрения Моргена подтверждались: «Годом позже все польское подполье было арестовано, а фрау Мировская, "первая леди" СС, оказалась его главным агентом»[124]. Мировская внушила Гиммлеру идею использовать фирму «Натан и Апфельбаум» для сбора секретной информации, а сама работала двойным агентом.

В конечном итоге Гиммлер ее отпустил. «От рейхсфюрера пришло сообщение. Оно было следующим: да, Мировская – шпионка». Но когда возник вопрос, где ее должны судить, «он сказал "нет-нет – этого не будет" и вырвал ее из пасти гестапо»[125].

Дело Мировской показательно для понимания Моргена и его роли в СС. Документы этого дела включают письмо, написанное в сентябре 1941 г. его начальником в Кракове, Норбертом Полем, в Главное судебное управление СС в Мюнхене. В этом письме Поль протестует против «нескончаемого противодействия высших чинов СС» расследованию Моргена[126]. Важная деталь: Поль ссылается на то, что Мировская была представлена Гиммлеру. Он жалуется, что Фегеляйн угрожал Моргену[127], и упоминает другие случаи, когда Фегеляйн «снова и снова тормозил расследование его дела благодаря личному ходатайству рейхсфюрера»[128]. Через полтора года преемник Поля в должности главы краковского суда СС продолжит жаловаться начальнику Главного судебного управления на то, что Фегеляйну и другим его однополчанам дозволяется безнаказанно делать то, за что рядовым эсэсовцам «сломали бы шеи»[129]. Судьи СС явно ожидали, что их избавят от вмешательств извне, но эти ожидания не оправдались.

Благодаря этому делу Морген также познакомился с тем типом преступника, которого он, вероятно, не ожидал встретить в среде СС. Мы уже упоминали, что Альберт Шпеер описал Фегеляйна как одного из наиболее омерзительных типов в гитлеровском окружении, и сообщали, что Ганс Баур называл его «маленьким нахалом». Похожий портрет сообщника Фегеляйна, Фассбендера, появляется в докладе Ойгена Когона о концентрационных лагерях «Теория и практика ада». Когон шесть лет был заключенным Бухенвальда, работал писарем у лагерного врача, а затем, помогая американским освободителям, сыграл важную роль в сборе свидетельств выживших узников. В главе о психологии эсэсовцев Когон описывает несколько конкретных случаев, включая и этот[130]:

Майор СС Альберт Фассбендер: происхождение неизвестно, приемный ребенок собственников известной немецкой шоколадной фирмы «Фассбендер». Бездельник, пьяница, прожигатель жизни. Женат на графине Штольберг. Познакомился с командиром так называемого кавалерийского штандарта СС, генерал-майором Фегеляйном, которого он финансировал, стал батальонным командиром в Первом конном полку СС и – вместе с Фегеляйном – одним из самых опасных эсэсовских преступников в Варшаве. В числе прочего он «ариизировал» всемирно известную меховую фирму при пособничестве Славы Мировской, секретарши бежавшего собственника. Фассбендер снизил стоимость этой фирмы с примерно 40 млн до 50 000 марок. Когда его любовница забеременела, он с помощью Фегеляйна добился того, что гестапо арестовало ее мужа, польского офицера. А через несколько дней, снова вместе с этой польской чертовкой, которая в последний момент получила генеральную доверенность на состояние мужа, Фассбендер застрелил его в камере.

Когон не мог узнать эту историю ни из какого другого источника, кроме как от Моргена, с которым был знаком по Бухенвальду. Таким образом, это описание отражает восприятие Фассбендера Моргеном.

В конечном счете дело Мировской показательно своим масштабом и известностью. Морген не довольствовался преследованием какого-нибудь Курта или Хайнца за пьянство или самовольную отлучку. Он обратился к крупному заговору, в который были вовлечены фавориты самого Гиммлера. И к тому же его целью было преследование коррупции, а в отличие от пьянства или нарушения воинского долга это преступление, для совершения которого куда больше возможностей во властных сферах. Еще в конце 1944 г. Морген писал своей невесте, что это его судьба – проводить расследования по обвинениям «верхушки»[131]. Расследуя дела высших чинов, он проявил мужество, но в случае с Фегеляйном, вхожим в ближний круг фюрера, Морген, возможно, продемонстрировал и политическую наивность.

5

Личность преступника

Опыт, приобретенный Моргеном при расследовании дел Фегеляйна, Фассбендера и Зауберцвайга, сделал его специалистом по коррупции – категории преступлений, само название которой говорит о моральном разложении подозреваемых[132],[133]. Эти преступники, каждый в отдельности, являли собой пример коррупции во всех смыслах слова. Специализируясь на коррупции как преступлении, обнажающем порочный характер, Морген поначалу легко сочетал роли судьи и хранителя моральных добродетелей СС. Этому способствовала национал-социалистическая правовая теория.

Сразу после прихода нацистов к власти в 1933 г. ведущие теоретики устроили дискуссию по поводу того, какого рода уголовное право больше подойдет требованиям национал-социализма. Главной движущей силой реформы уголовного права стала комиссия, созданная в 1933 г. по приказу Гитлера. Возглавил ее рейхсминистр юстиции Франц Гюртнер[134]. Комиссия издала двухтомный отчет[135], был составлен проект нового уголовного кодекса, но в декабре 1939 г. Гитлер отказался его подписать, поскольку все меньше и меньше желал в условиях войны подчиняться нормам права[136]. Однако труд, изданный комиссией, а также ученые работы ее членов продолжали влиять на юридическую практику в Третьем рейхе.

Нацистские юристы отвергли либеральный принцип «нет преступления и наказания без указания на то в законе» (nullum crimen, nulla poena sine lege). В германском уголовном кодексе его представлял параграф 2, который устанавливал: «Действие может быть наказано, только если наказание законным образом установлено до того, как действие было совершено»[137]. Это положение, предназначенное для защиты граждан от произвола судей, нацистские юристы осудили как «Великую хартию вольностей для преступников»[138], поскольку оно позволяло правонарушителям избегать наказания, используя лазейки в неудачно составленных законах[139]. Поскольку либеральный принцип требовал, чтобы факты дела подпадали под нормативно закрепленные признаки правонарушений, юрист-теоретик Карл Шёфер заявил, что это превращает судью в простую «квалифицирующую машину» и должно быть заменено принципом «Нет преступления без наказания» (nullum crimen sine poena)[140].

В 1935 г. параграф 2 уголовного кодекса был изменен следующим образом[141]:

Тот, кто совершил действие [Tat], которое является наказуемым по закону или заслуживает наказания согласно основополагающим понятиям уголовного права и здравому национальному сознанию, будет наказан. Если к действию не применим ни один уголовный закон, оно наказывается согласно тому закону, основные положения которого более всего соответствуют данному случаю.

Последнее предложение этого параграфа разрешало выносить судебное решение по аналогии, то есть наказывать за действия, которые не запрещались законом напрямую, но были «похожи» на запрещенные. И хотя это положение позволяло использовать аналогию, «основанную на законе», то есть применять конкретные законы к аналогичным делам, некоторые нацистские юристы утверждали, что оно должно быть расширено и включать также «аналогию права». Аналогия права предполагала «во всех случаях, которые не регулируются конкретными нормами, применение общих начал и идеи правопорядка»[142][143].

Таким образом, аналогия права имела далеко идущие последствия, поскольку «идея правопорядка в целом» в глазах нацистских юристов должна была служить защите «национального сообщества»[144]. Верность этому сообществу рассматривалась как этическая и юридическая обязанность[145], так что борьба с преступлением превратилась в борьбу с предательством народа, а расплата за такое предательство стала одной из целей наказания. Преступники изображались как Volksschädlinge[146] – вредители, и судьям были предоставлены широкие полномочия, чтобы наказывать их за действия, не предусмотренные законодателями.

Обратите внимание: новая версия параграфа 2 также связала применение аналогии со «здравым национальным сознанием». Как заявил теоретик юриспруденции Георг Дам, «правовой акт […] содержит лишь общие руководящие принципы, согласно которым судья проявляет национальное сознание»[147].

Это национальное сознание возникло в результате слияния закона и морали[148]. Вот как объяснил эту связь Роланд Фрейслер – статс-секретарь имперского министерства юстиции Германии, позднее председатель Народной судебной палаты[149]:

Не может быть разрыва между правовым императивом и этическим императивом. Это так, потому что императивы закона являются императивами порядочности [Anständigkeit]; однако то, что является порядочным, определяется совестью нации и отдельным представителем нации.

Георг Дам и Фрейслер не считали мораль только лишь руководством к толкованию закона; напротив, они низвели законы до «руководящих принципов». Поскольку, как говорил Фрейслер, моральные императивы порождаются национальной совестью, нравственное сознание нации формулировало сам закон. И самое авторитетное выражение этого сознания, конечно, можно было найти в воле фюрера, «истинного представителя» нации[150].

На практике толкование этой нормы оставалось на усмотрение судьи, что давало ему значительную свободу действий. До тех пор пока судья претендовал на проведение в жизнь нравственных установок народа и здравого национального сознания, он был относительно независим в определении правомерности применения того или иного закона. Более того, объективные признаки состава преступления уже не были единственной основой для вынесения судебного решения[151][152]. Воля (волеизъявление) и личность преступника теперь также учитывались[153]. Комиссия, созданная Гитлером и возглавленная Гюртнером, одобрила систему уголовной ответственности за намерение.

При таком подходе наказание достигало обеих целей, перечисленных в новой версии параграфа 2. Во-первых, оно защищало Volk – нацию, предотвращая преступление и останавливая преступника еще на стадии планирования и подготовки[154]. По словам Фрейслера – главного сторонника уголовного преследования за намерение, государство должно было реагировать на преступление «как можно раньше и со всей доступной силой!»[155]. Поэтому, например, нацистские теоретики права отвергали дифференциацию наказания за покушение на преступление и за совершенное деяние, утверждая, что и то и другое имело в своей основе преступное намерение, осуществлению которого нужно было помешать[156]. Во-вторых, фокусировка внимания на намерениях преступника служила выражению нравственной реакции народа на проявление зла. Таким образом, злую волю, преступное намерение можно было рассматривать как составную часть преступления, а не только как отягчающее обстоятельство при назначении наказания, как в либеральном уголовном праве[157]: