Иден: Предел Равновесия

ЧАСТЬ IV. РАСХОЖДЕНИЕ. Предвестие войны высших

Боги, ваши игры и развлечения несут всему Идену лишь разрушение. Мир устал от ваших бесконечных забав, издевательств, насмешек. Вы проклятье, чума, что следует искоренить. И посему я, Сафириил, на все грядущие времена, провозглашаю себя десницей возмездия и буду судить каждого бога, кто осмелится преступить закон и нарушить равновесие. — «слова» Сафириила после суда на Каелорисе.

В те далёкие времена, когда боги еще ступали по землям Идена и смертные знали их лица, подговорила обманом Вирелла Судьбу устроить состязание за свою милость. Она ожидала даров, подношений, пиров в свою честь, но смертные решили иначе. Повели короли и императоры народы на бой. Брат шёл на брата, сын на отца. Пожрало пламя войны города и селения. Тысячи трупов устлали землю на мили, и лежали они, не зная ни молитв, ни прощания. Страшная бойня разверзлась на Идене.

Бросились небесные воины спасать мир. Явились серафимы под предводительством Сафириила, дабы призвать смертных одуматься. Ценой немалых усилий серафимы восстановили порядок на Идене, но оставалось назвать виновного. Повелел Сафириил схватить Судьбу, заковать в цепи и доставить на Каелорис, где ей предстояло предстать перед судом.

На широком плато, под лучами солнца расположилась золочёная клетка с юной девой внутри. Семь серафимов её обступили, вынося обвинение. Список согрешений зачитывался — длинный, беспощадный, не оставляющий места для оправдания. Каждая жизнь, каждая боль и утрата были записаны в нём. Но вот список иссяк, пришло время вердикта:

— Я, Сафириил, единственный своего имени, небесный ставленник и глас порядка, — грохотал голос предводителя серафимов, — выношу окончательный приговор. Ты, именуемая богиней Судьбы, за твои обманы и злодеяния, приговариваешься к высшей мере — забвению. С сего мгновения и до конца времён твоё имя подлежит изъятию из памяти мира, стиранию со всех страниц и полному уничтожению. Исполнение — немедленно.

В руках Сафириила возник меч объятый священным пламенем. Всхлипывала Судьба в клетке, моля о прощении. Но серафим не внимал её увещеваниям и занёс клинок для удара.

Зашелестели деревья, раздался птичий гул и животный вой. Заволновались воды, вспыхнуло небо алым оттенком. Иден готовился к потрясению доселе неизвестному. Разящий меч опустился, но вместо разрубания серебристой плоти отскочил от другого клинка. Рядом с Судьбой возвышался Мелекесс со своим Вердиктом в руках.

Друг за другом прибывали боги на Каелорис с оружием на изготовке, облачённые в доспехи. Все двенадцать богов, забыв о разногласиях и распрях, сплотились ради единой цели — защиты своей крови.

В ярость пришли серафимы, обнажили клинки, готовясь к сражению и ожидая приказа от Сафириила. Но тот лишь молча наблюдал за богами. Мелекесс подал руку Судьбе и спрятал её за спины. Также молча, как и явились, боги ушли, оставив серафимов ни с чем.

Судьба и Вирелла не избежали наказания, но суд над ними вершил Мелекесс. Он лишил их права вмешиваться в дела смертных на долгие годы и запретил покидать Археон без его дозволения. С того дня между богами и серафимами возник разлад, что еще не раз обернётся бедами для всего Идена и приведёт к новой войне.

После суда на Каелорисе минуло немало лет. Смертные успели возвести новые города поверх старых руин, сменились правители, распались империи и угасли прежние войны. Для людей время текло своим чередом, и лишь немногие хранители древних преданий помнили день, когда боги и серафимы впервые обнажили мечи друг против друга.

Но если жителям Санктума казалось, будто случившееся осталось в прошлом, то Высшие не забыли Каелорис. С того дня между небесными посланниками и богами пролег раскол, сначала едва заметный, подобно тонкой трещине на стекле. И всё же с каждым годом он становился глубже и расширялся.

Прежде боги свободно ступали по землям Санктума. Они являлись смертным без страха и сомнений. Одни приходили с дарами, другие — с испытаниями, но никто не скрывал своего присутствия. Их храмы возвышались посреди столиц, а имена звучали открыто на площадях и в домах.

После Каелориса многое изменилось. Боги по-прежнему нисходили в мир, однако всё реже показывали истинный облик. Их воля начала передаваться через жрецов, пророков, знамения и чудеса. Порой смертный проживал целую жизнь, так и не узрев ни одного Высшего собственными глазами. Для одних это стало причиной страха, для других — поводом усомниться в старых верованиях.

Но исчезали не только боги. Серафимы тоже стали являться реже, и именно это тревожило мудрецов сильнее всего. Когда прежде небесные посланники нисходили в мир, их появление знаменовалось великим событием или потрясением. Теперь же порой проходили десятилетия без единого происшествия.

Мир затаил дыхание. И всё же тишина была ложной.

Среди Высших нарастало недоверие. Боги более не видели в серафимах хранителей порядка. Теперь они смотрели на них как на тех, кто присвоил себе право суда над равными. Серафимы же всё чаще наблюдали за деяниями пантеона, полагая, что именно чрезмерная воля богов однажды приведёт Иден к разрушению, а затем к гибели.

Началась эпоха, которую поздние летописцы нарекут Безмолвным Расколом.

Не было великой войны. Не гремели армии. Не рушились континенты, но мир медленно изменялся.

Во многих землях смертные впервые заметили странное: прежде божественное вмешательство было подобно буре — явному и неудержимому, — то теперь оно напоминало скрытое, тихое течение. Урожай мог спасти внезапный дождь, опытный охотник — загрызен стаей собак, а умирающий ребёнок — пережить ночь вопреки всем ожиданиям. Но сами боги редко являлись тем, кому помогали или кто их прогневал.

Словно кто-то вынуждал их отступать от мира шаг за шагом.

Одна из древнейших историй той эпохи дошла до нас из северных земель, где кочевые племена поклонялись богу огня и кузнечного дела — Лёль.

В ту зиму над их землями разразилась невиданная буря. Снег не прекращался много дней, скот погибал, а люди замерзали прямо в шатрах. Верховный жрец племени обратился к богу с мольбой о спасении.

И бог ответил.

На глазах всего племени он сошёл с небесного свода и повелел пламени подняться из недр земли. Огонь согрел людей, растопил снег и спас кочевников от гибели. Народ пал ниц перед Высшим, славя его. Но радость длилась недолго. Небо переменилось, сначала утих ветер, затем умолкли звери и птицы. Даже пламя костров сделалось неподвижным, будто мир замер в ожидании.

Ночью стоянку озарил свет, ярче самого яркого солнца. Это явился Сафириил. Он не касался земли и не говорил смертными словами. Его крылья закрывали звёзды, а взор устремился на бога..Сафириил не тронул людей, не обратился он и к жрецам. Его внимание было направлено лишь на Лёль, стоявшего рядом с пламенем.

Долго молчали Высшие. Никто из смертных не узнал, о чём вели они разговор, ибо беседа их проходила вне смертного слуха и разума. Но многие позже клялись, что видели: вокруг двух существ дрожал сам воздух, а снег поднимался вверх, будто время двигалось вспять. И всё же битвы не произошло.

Наконец сияние Сафириила померкло, и серафим исчез. Бог также не остался среди смертных. Без единого слова он покинул северян, а после той ночи более никогда не являлся их племени в истинном облике.

Многие считают именно это событие первым предупреждением серафимов пантеону. Ибо если даже небесные посланники начали следить за каждым шагом богов, значит опасались они не только за Иден, но и друг друга.

Шли века.

Напряжение между Высшими продолжало расти. Всё чаще боги вмешивались в дела смертных через избранников и тайные культы. Всё чаще серафимы появлялись там, где божественная воля меняла ход мира слишком сильно.

Пока ещё никто не обнажал оружия. Но Иден уже вступил в новую эпоху. Эпоху, в которой даже бессмертные начали готовиться к грядущей войне.

IV.II. Красная Пагуба

Многие бедствия приходили на Иден прежде, но даже в самые тяжёлые времена смертные сохраняли главное утешение — всякое страдание однажды заканчивалось. Смерть оставалась последней границей, за которой прекращалась боль.

Красная Пагуба стала первым бедствием, нарушившим этот порядок.

Началось всё в гномьем городе Дор-Варане, стоявшем среди северных гор Астериона. То был древний и богатый город, высеченный в недрах чёрного хребта. Над пропастями тянулись каменные мосты, в глубинах гор не угасали огни кузней, а стены дворцов украшались медными барельефами, повествующими о победах прошлых поколений. Гномы Дор-Варана славились ремеслом и упрямством. Они почитали труд, закон и память предков.

Селвиора же там не любили.

Его имя редко прославляли, а редкие храмы бога разложения располагались далеко от главных улиц и его жрецам запрещалось проводить службы возле родовых склепов. Гномы считали, что мёртвые должны покоиться в камне. И всё же даже в Дор-Варане находились те, кто тайно обращался к Селвиору Морну.

В нижних кварталах, возле старых шахт, существовало небольшое святилище, вырезанное в заброшенной штольне. Туда приходили больные, калеки и умирающие. Жрецы Селвиора поддерживали их и обещали новую, прекрасную жизнь через перерождение.

Первые случаи болезни появились в месяц домашнего очага. Тогда в шахтах нижнего уровня произошёл обвал, похоронивший под глыбами камней несколько десятков рабочих. Когда спасатели добрались до завалов, часть гномов всё ещё оставалась живой.

Это сочли чудом.

У некоторых были раздроблены кости, разорваны внутренности и страшно искалечены тела, но они оставались живы. Один из них прожил трое суток с каменным осколком в груди. Другой продолжал ходить после перелома позвоночника. Рунные целители утверждали, что подобное невозможно.

Сперва жители Дор-Варана радовались. Говорили, будто гора защитила своих детей. Жрецы богов объявили произошедшее знаком стойкости народа и покровительством Высших. Но вскоре радость сменилась страхом. Раненые не выздоравливали: их тела медленно гнили, будто смерть уже коснулась их и не смогла завершить начатое. Кожа темнела и покрывалась тёмными пятнами, дыхание стало зловонным, а глаза помутнели. Одни перестали чувствовать боль, другие неделями лежали без сна и пищи, не приходя в себя.

Главным ужасом было другое — они не могли умереть. Даже когда сердце едва билось, даже когда тело уже напоминало покойника, душа продолжала оставаться внутри. Рунные целители всеми способами пытались облегчить страдания больных, но ничто не помогало. Отвары не действовали, молитвам боги не внимали и те, кто должен был умереть, продолжали жить.

Тогда впервые в летописях Дор-Варана появилось слово: «Истые» — тех, кого не покидала душа.

Рунный целитель по имени Торгрим, служивший при нижних кузнях, позже оставил записи, которыми мне удалось завладеть. Многие страницы были испорчены сыростью и временем, однако несколько строк сохранились.

«Я видел гнома, которому обрушившийся свод раздробил половину головы. Он ещё два дня работал, словно ничего не произошло. На третий день перестал говорить, но продолжал понимать нас. На шестой день его тело уже пахло могильной сыростью, однако он всё ещё жил».

В другой записи Торгрим писал:

«Мы более не понимаем, как определять смерть и когда пришло время хоронить. Они лежат неподвижно, но реагируют на звук голоса и шевелятся. Я боюсь прикасаться к больным, ибо мы не знаем как передаётся болезнь. Мне начинает казаться, что граница между жизнью Санктумом и Эталоном стирается».

С наступлением весны болезнь вышла за пределы шахт. Сначала заразились семьи рабочих. Затем стражники, охранявшие нижние уровни. После — целые кварталы. Пагуба распространялась волнами. Иногда казалось, будто болезнь отступает, но спустя несколько дней вспыхивала новые очаги, уже в другой части города.

Тогда правители Дор-Варана впервые закрыли ворота. Никому не позволялось покидать город без разрешения. Торговые караваны разворачивали обратно. Нижние кварталы оцепили цепями и каменными баррикадами.

Власти всеми силами пыталось скрыть происходящее: было организовано Пепельное братство, которое выявляло истых и сгоняло их в шахты или сжигало под покровом ночи. Но паника охватывала Дор-Варан.

По улицам поползли слухи, будто Красная Пагуба является карой за нарушение древних обычаев, за согрешение предков. Одни обвиняли жрецов Селвиора Морна. Другие говорили, что гора отвернулась от города. На площадях происходили драки и казни. Нескольких служителей Селвиора убили прямо возле их святилища.

Однако именно тогда культ разложения начал расти. Жрецы Селвиора говорили:

«Отриньте старую плоть, дабы новая начала процветать».

Многие сочли эти речи безумием. Но были и те, кто начал слушать. Особенно те, чьи родственники или друзья находились между жизнью и смертью.

Жрецы спасали заражённых из шахт и костров, омывали тела истых маслами и читали над ними молитвы Селвиора. Там, где власти видели проклятых, культ разложения видел невинных. Некоторые больные утверждали, что лишь в святилищах Селвиора их страдания ненадолго становились слабее.

Но ни предпринятые меры властей, ни увещевания жрецов не помогли. К лету болезнь охватила почти весь город. Кузни затихли, мастерские опустели, все шахты закрывались. Над нижними уровнями постоянно висел дым погребальных костров. Но смерть всё не приходила.

Торгрим писал:

«Я видел мать, державшую маленького сына на руках семь дней после того, как его сердце остановилось. Она клялась, что по ночам он всё ещё пытается произнести её имя. Мне больно смотреть на это, но и мой час пришёл. Пусть меня примет пламя, не хочу так мучиться».

В те месяцы жители Дор-Варана впервые начали бояться не болезни. Они начали бояться самой жизни. Ибо Красная Пагуба разрушала не только плоть. Она разрушала уверенность смертных в том, что всякое страдание однажды завершается.

Именно тогда, в момент отчаянья и безнадёжности явился Селвиор Морн. Он стоял среди бесчисленных погребальных огней в облике высокого старца, покрытого пеплом. Его лицо было спокойным, а голос — тихим. Он общался с одним из своих жрецов, самым ярым из почитателей и сказал ему, что болезнь отступит, эксперимент завершится.

Спустя несколько дней истые начали умирать один за другим и души наконец покидали изуродованные тела. Но Дор-Варан уже был обречён. Некогда великий город превратился в молчаливую гробницу. Красная Пагуба отступила так же внезапно, как и пришла, однако оставила после себя не только руины и страх. Впервые за долгие века смертные увидели, как один из законов мира оказался нарушен. И в тот миг равновесие Идена дрогнуло столь сильно, что Высшие вновь увидели угрозу друг в друге.

После падения Дор-Варана многие полагали, что Красная Пагуба ушла вместе с дымом погребальных костров. Города закрывали ворота, правители запрещали говорить о случившемся, а жрецы уверяли, будто бедствие осталось среди северных гор Астериона. Но страх покинул разрушенный город раньше беженцев. Вместе с паломниками, караванами и выжившими болезнь начала медленно расползаться по Идену.

Сперва Пагуба проявлялась редко. Семьи хоронили заражённых тайно, власти сжигали дома больных, а храмы Эларионы отправляли лекарей во все крупные поселения. Но с каждым годом истых становилось всё больше. Их начали узнавать по серым глазам и тёмным пятнам, расползавшимся по коже. Одни ещё сохраняли разум и могли говорить, другие неделями бродили среди улиц, никого не узнавая. Смертные начали бояться самих прикосновений. На рынках люди сторонились друг друга, стараясь держать дистанцию, в трактирах сидели по одному, а во многих землях заболевших изгоняли за городские стены. Всё чаще по дорогам Санктума двигались процессии обречённых — ещё живых, но отвергнутых миром.

Именно тогда начали возвышаться Истинники — последователи нового учения Селвиора Морна. Они утверждали, что Красная Пагуба — это не кара и не болезнь. По словам Истинников, истые стоят ближе всех к пониманию равновесия, ибо уже освободились от страха перед смертью. Они говорили: «Жизнь не должна цепляться за старое тело, протяните руку и возьмите новое». Их считали безумцами, однако Пагуба продолжала распространяться, а вместе с ней росло и число тех, кто начинал слушать жрецов разложения. Святилища Селвиора постепенно превращались в убежища для истых. Это было единственное место, способное даровать им покой и укрыть от гонений.

Со временем многие служители Селвиора сами начали верить, что Пагуба является знаком нового пути. Но не все. Часть старых жрецов открыто выступила против Истинников. Они утверждали, что Красная Пагуба нарушает сам смысл разложения. По учению Селвиора всякая жизнь должна завершаться, чтобы дать место новой, однако истые оказались заперты между Санктумом и Эталоном, не способные ни жить, ни умереть. Из-за этого внутри культа начался раскол. Одни продолжали помогать больным и искать способ остановить Пагубу, другие объявляли истых избранными Селвиора и требовали отказаться от старых законов мироздания. В некоторых святилищах доходило до убийств. Известны случаи, когда Истинники намеренно заражали смертных во время богослужений, называя это «освобождением».

Началась охота на культ разложения. Храмы Селвиора закрывались один за другим, жрецов изгоняли из городов или вешали. Во многих землях появились особые отряды, у которых было много имён: Пепельные стражи, Серые охотники, Хранители пламени, но работа одна: сжигание заражённых. Однако ни огонь, ни казни уже не могли остановить распространение Пагубы. К тому времени болезнь вышла далеко за пределы Астериона и добралась до южных портов, других континентов и даже эльфийских поселений. Всё чаще в летописях начали появляться сообщения о городах, где погребальные ритуалы переставали работать. Просящие не слышали ответов богов, а души умерших не покидали мир. Люди рассказывали о голосах в пустых домах, тенях возле алтарей и мёртвых родственниках, приходивших по ночам к собственным семьям.

Тогда же начали происходить события, которым нет объяснений. На фресках храмов разложения появились трещины, каменные алтари покрывались расколами, а в некоторых святилищах жрецы обнаружили, что страницы священных книг оказались пустыми. Один из летописцев писал: «Мы помнили молитву ещё вчера. Сегодня же никто не способен произнести её. Нам кажется, будто сами слова ускользают из памяти». Подобное происходило всё чаще. В некоторых городах смертные внезапно забывали символы Селвиора. Резчики по камню не могли закончить его лик, а художники жаловались, что лицо бога стирается с полотна прямо во время работы. Истинники объявили это испытанием веры, однако старшие жрецы Селвиора начали подозревать: что-то в самом Идене пыталось вытолкнуть присутствие бога разложения из мира.

Именно тогда Селвиор Морн вновь явился своим служителям в глубинах одного из святилищ. Его лицо оставалось спокойным, однако сам силуэт непрерывно менялся. Побеги и стебли неистово переплетались между собой, не останавливаясь ни на мгновение, образуя странные узоры. Бог поведал жрецам, что цикл вышел за пределы его воли и теперь судьбу Пагубы решат сами смертные. Затем исчез.

Вскоре произошло событие, которое многие позже назовут началом Безмолвия. В свободном городе Элсар-Тар за одну ночь исчезло целое святилище Селвиора Морна. Не осталось ни обломков, ни следов пожара, ни признаков разрушения. Каменный храм исчез вместе с алтарём, книгами и жрецами, будто никогда не существовал. К утру жители соседних улиц уже не могли точно вспомнить, что прежде находилось на его месте. Именно тогда нечто в самом Идене впервые ответило богам отказом.

IV.II. Начало войны Высших

Иден изменился. Смертные ещё продолжали произносить имя Селвиора Морна, однако с каждым годом делать это становилось всё труднее. Его молитвы забывались, исчезали символы разложения и перерождения из мира и даже самые преданные жрецы не могли вспомнить облик собственного бога. Каменные фрески покрылись трещинами, письмена стёрлись с алтарей, а реликвии, веками считавшиеся священными, превратились в ржавое железо.

Истинники объявили происходящее новым испытанием. Они утверждали, что Селвиор освобождает мир от старой жизни и готовит смертных к великому перерождению. Всё чаще по землям Санктума проходили их процессии. Истые следовали за жрецами разложения через города и деревни, многие утратили разум, но продолжали двигаться вперёд, будто ведомые чужой волей. За ними оставались пустые дома и новые очаги Красной Пагубы.