Развод. Генерал поверил всем, кроме жены

— Тогда что мы ищем?

— Следы до обработки. Сначала геометрию.

Он увеличил края разрешенного снимка. Вокруг фотографии оставалась узкая ровная рамка серого цвета, в правом нижнем углу был виден миллиметр цветовой шкалы.

— Наше бюро оцифровывает семейные фотографии на планетарной системе. Оригинал лежит неподвижно, камера находится сверху. Для каждого пакета мы снимаем шкалу и линейку, потом сохраняем мастер-копию без кадрирования. Производные файлы создаются отдельно. Рамка здесь соответствует нашему шаблону.

На спорной фотографии по двум сторонам была темная полоса, а верхний край едва заметно уходил вправо.

— Это что значит? — спросил я.

— Оригинал прижимали к стеклу или клали в рамку другого устройства. Видите светлую линию вдоль левого края? Она появляется, когда фотография немного выгнута и крышка не прилегает полностью. Наш аппарат дает другую картину.

— Можно ли имитировать такой след?

— Можно. Любое отдельное наблюдение можно воспроизвести. Поэтому мы не делаем вывод по одной линии.

Антон открыл изображение письма. На полях были видны мелкие точки. Он наложил на него другое спорное изображение и совместил края. Несколько точек оказались в одинаковых местах.

— Пыль на стекле? — догадался я.

— Вероятно. Между сканированиями стекло не очистили. На снимках, сделанных в бюро, этот рисунок отсутствует. Кроме того, у нас другое разрешение мастер-копии и обязательная цветовая шкала в первом кадре каждой единицы хранения.

— Вы можете утверждать, что спорные файлы созданы не здесь?

Вера ответила раньше Антона.

— Мы можем утверждать, что эти двенадцать копий не соответствуют нашей технологии, нашим шаблонам именования и журналу работ. Для вывода о конкретном устройстве нужен независимый эксперт и исходные файлы более ранней стадии.

— А если сотрудник нарушил правила?

Антон перестал двигать курсор. Надежда положила ручку на стол.

Вопрос был необходим для проверки версии, но я задал его так, словно находился на заседании и мог не учитывать, кому придется отвечать. Передо мной сидел человек, чей договор приостановили из-за моего публичного заявления.

— Сформулирую иначе, — сказал я. — Какие данные позволят проверить, что устройство бюро не использовалось вне установленного порядка?

— Журнал заданий, — ответил Антон. — Аппарат пишет дату, учетную запись оператора, номер задания, разрешение и объем. Журнал уже передан Надежде. За нужный период в нем нет этих изображений. Но независимой стороне следует получить копию напрямую с устройства, а не от нас.

— Я организую запрос через комиссию.

— Запрос уже направлен, — сказала Надежда. — Вам не надо организовывать параллельный.

— Принято.

Антон продолжил сравнение. В трех спорных файлах сохранилась часть цветовой мишени другого производителя. Еще в двух был одинаковый дефект по правому краю. Названия файлов следовали старому формату: дата, номер коробки, порядковый номер. Бюро использовало код проекта, номер единицы хранения и версию.

— Такой формат был у фонда? — спросил я.

— Три года назад, — ответила Вера. — На передвижной выставке подрядчик называл файлы именно так. Потом архивный отдел изменил стандарт.

— Кто был подрядчиком?

— «ДигитАрхив». Работы принимал фонд. Я готовила опись оригиналов, но в оцифровке не участвовала.

Название было знакомым. Компания работала с нами до того, как совет утвердил постоянный договор с бюро Веры. После выставки часть сканов перенесли на сервер фонда, часть вернули на носителях. Я считал проект закрытым.

— У вас сохранились копии с той выставки? — спросил я.

— Только те, что были официально переданы моему бюро для описания, — ответила Вера. — Их перечень находится у Надежды. Сравнение проведет внешний специалист, когда определится порядок доступа.

— Почему не Антон?

— Потому что его работодателя подозревают в утечке. Даже безосновательное подозрение создает конфликт интересов.

Я привык добиваться результата от людей, которые лучше всех знали материал. Вера отказывалась от удобного эксперта, хотя это замедляло защиту ее бюро. Причина была той же, по которой мой доступ закрыли вместе с ее доступом: вывод должен был выдержать проверку чужой стороны.

Антон внес наблюдения в протокол и распечатал черновик. Мы проверили номера файлов. Вера исправила в одном пункте слово «оригинал» на «изображение оригинала».

— Само письмо находится у нас дома, — пояснила она. — Пока не сверена бумага, нельзя писать, что файл сделан именно с него. Возможна промежуточная копия.

— Бумажный оригинал никто не запрашивал? — спросила Надежда.

— Продюсер — нет. Денис просил показать коробку съемочной группе, я отказала.

— Когда?

— В июне, после съемки кабинета. Письмо есть в переписке.

Надежда добавила его в перечень документов. Я помнил тот съемочный день. В доме работали оператор, режиссер, звукорежиссер и двое помощников. Вера приехала к началу, проверила, чтобы из кадра убрали письма и фотографии Дарьи, потом вернулась в бюро. Я поблагодарил ее вечером за порядок. Мне не пришло в голову спросить, сколько лишних просьб ей пришлось отклонить.

— Съемочная группа оставалась в квартире без вас? — спросил Антон.

— После отъезда Веры — около двух часов, — ответил я. — Я находился в кабинете все время, кроме короткого интервью на кухне. Коробки не открывали.

— Вы это видели или предполагаете?

— Дверь шкафа была заперта. Ключ находился у меня.

— Существуют другие ключи?

— У Веры и у Дарьи. Возможно, запасной в ящике прихожей.

Я остановился. Запасной ключ действительно лежал в небольшой металлической коробке вместе с дубликатами от кладовой и почтового ящика. О ней знали домработница и бывший помощник, который организовывал ремонт. Съемочной группе никто не показывал коробку, но утверждать, что доступ был только у трех членов семьи, я уже не мог.

— Нужно проверить запасной, — сказал я.

— Во время инвентаризации квартиры, — ответила Вера. — Не сегодня и не без свидетеля.

— Когда проведем?

— В субботу. Надежда договорится с нотариусом о фиксации осмотра и описи.

— Нотариус обязателен?

— Нет. Но после публикаций я хочу, чтобы состояние коробок и замков подтвердил независимый человек.

— Я оплачу половину.

— Счет разделим после работы.

Она не отказалась от денег и не приняла оплату целиком. Еще неделю назад такая точность показалась бы мне ненужной между супругами. Сейчас она защищала обоих от будущей версии, будто один устроил процедуру, а второй только согласился.

Мы перешли в комнату для хранения рабочих материалов. Вера открыла шкаф с разрешенными копиями. Каждая папка имела номер, дату поступления и отметку о проверке. Фонд получал такие отчеты ежемесячно, но я обычно читал сводную страницу. Теперь пришлось просмотреть цепочку полностью.

Фотография из академии поступила в бюро весной прошлого года. Ее отсканировали заново из каталожного отпечатка, потому что мастер-файл старой выставки имел недостаточное разрешение. Спорная фотография из роддома в бюро не поступала. В описи семейного архива она значилась как хранящаяся у владельцев.

— Но ее описание было на сервере фонда, — сказал я.

— Описание без изображения, — ответила Вера. — Название, приблизительная дата, размер и место хранения. Для научной описи этого достаточно.

— Кто видел карточку?

— Все сотрудники архивного проекта. Она не содержит частных сведений, кроме самого факта существования фотографии.

— Денис видел?

— У него был доступ к каталогу для выбора материалов. По карточке он мог узнать, что снимок есть, но получить изображение из бюро не мог.

— Значит, мог запросить его в другом месте.

— Да.

Надежда попросила не превращать рабочее сравнение в допрос. Я согласился и вернулся к протоколу. В нем уже было достаточно для следующего шага: общий формат имен старой выставки, признаки сканирования на стекле и след цветовой мишени, которую «Контур памяти» не использовал.

В одиннадцать тридцать администратор принесла Вере список звонков. Два клиента просили срочно подтвердить условия хранения своих документов. Один назначил внеплановую проверку. Еще один перенес передачу коллекции на неопределенный срок.

— Людям можно сказать, что бюро работает в обычном режиме? — спросил Антон.

— По действующим договорам — да, — ответила Вера. — Новые материалы пока не принимаем. Сначала проводим проверки по запросам клиентов.

— А зарплата за октябрь?

— Будет полностью. Если испытательный срок по городскому договору не возобновят, в ноябре пересмотрим загрузку. До этого никого не сокращаем.

Антон кивнул, но не выглядел успокоенным. В бюро работали шесть человек. Их фамилии я знал из договоров, но только сейчас увидел, что публичная фраза затронула конкретные зарплаты и заказы.

— Фонд может направить клиентам официальное разъяснение, что проверка не установила нарушений со стороны бюро, — предложил я.

— Может, — сказала Надежда. — Проект текста сначала согласуют обе стороны. Без формулировки о том, что Вера сотрудничает со следствием или обязалась предоставить дополнительные сведения.

— Почему вы предполагаете такую формулировку?

— Потому что она уже была в ночном комментарии фонда.

Я вспомнил слова Дениса: «семья сотрудничает». Фразу убрали из финального сообщения, но раннюю версию успели разослать нескольким редакциям.

— Составьте текст от имени бюро, — сказал я. — Юрист фонда проверит только факты и ответственность. Если совет согласует, подпишу сегодня.

— Не вы один, — поправила Вера. — Решение о проверке принимал совет. Разъяснение должно идти от совета, иначе оно снова будет выглядеть как семейная договоренность.

— Верно.

Она на мгновение задержала на мне взгляд и вернулась к списку звонков. Я не стал считать это одобрением. Умение принять поправку с первого раза было слишком малым изменением, чтобы ждать за него награды.

В конце встречи Антон сохранил протокол, распечатал три экземпляра и предложил каждому проверить свою часть. Я прочитал документ полностью. В выводах не было слов «доказано» и «утечка». Было сказано, что технические признаки спорных изображений отличаются от стандартов и оборудования бюро, а формат имен соответствует образцам проекта трехлетней давности. Для установления источника требовались журналы подрядчика, исходные носители и независимое исследование.

— Замечания? — спросил Антон.

— В пункте семь добавьте, что сведения о старом формате сообщила Вера Павловна и они требуют документального подтверждения, — сказал я.

Он внес фразу. Мы подписали каждый лист.

Перед уходом администратор вернула телефон и отметила время. В приемной появилась курьерская коробка с материалами клиента. Вера сама проверила пломбу, прежде чем сотрудник унес ее в хранилище. Ее рабочий день продолжался, хотя часть людей, которым она должна была доказать надежность, еще неделю назад не сомневалась в ней.

— В субботу в квартире в десять, — напомнила она.

— Буду.

— До этого коробки не открывай.

— Не открою.

Я хотел спросить, когда она забрала из дома последние вещи и почему не сказала. Условия встречи исключали личный разговор, и я сам с ними согласился. Поэтому спросил только то, что относилось к делу:

— У кого запросить документы по «ДигитАрхиву»?

— У фонда. Договор подписывал ваш прежний исполнительный директор, акты принимала проектная группа. В приложениях должен быть перечень оборудования.

— Ты сохранила свои письма по выставке?

— Да. Надежда передаст их комиссии по описи.

— Спасибо.

Вера поправила:

— Это не одолжение. Я защищаю работу бюро.

— Понимаю.

На улице я позвонил Ирине Беловой и попросил официально запросить у «ДигитАрхива» договор, перечень оборудования, журналы заданий и сведения о резервных копиях старой выставки. Она уточнила основание. Я зачитал вывод протокола, не добавляя собственных предположений.

— Значит, след ведет к прежнему подрядчику? — спросила она.

— Технический признак ведет к проверке его оборудования. Следом он станет только после документов.

— Хорошо. Отправляйте протокол юристу, запрос подпишу сегодня.

Я завершил звонок и записал название компании в блокнот. Впервые за четыре дня список возможных источников сузился не из-за родства, доступа или удобной версии для прессы. Его сузили форма края, старая система имен и пыль на стекле устройства, которым бюро Веры не пользовалось.