Темаркан. Том II: Когда гаснет пламя
- -
- 100%
- +
«Завтра репу повезёт».
В комнате Лео забрался под одеяло, не раздеваясь. Вайрэк лёг на спину и долго не шевелился, и Ирвуд знал, что он не спит: у спящего дыхание другое. Сам он сел, как вчера, — спиной к стене, лицом к двери.
Ночь тянулась и не кончалась. За стеклом шёл дождь — «Багрянец» доживал последнее, — и вода шла по стеклу мелкими дорожками. Ирвуд смотрел на дверь и думал о Феодоре — о человеке, из-за которого Лэя лежит теперь в чужой земле. Где-то в другом крыле он спал сейчас спокойно, не зная и не боясь.
Он не заметил, как посерело окно.
Утром всё шло своим порядком: подъём, умывальник, стол. Мисок на нём стояло ровно по числу детей — лишнюю не поставили, посчитали заранее.
Сегодня Ирвуд съел всё, до дна. Вкуса он не почувствовал, но голодным на занятие идти нельзя — это он знал ещё с улицы.
Дверь тренировочного зала была обита железом и открывалась тяжело.
Внутри всегда было одинаково: высокие гладкие стены из чёрного камня, который съедал свет и не отдавал ничего обратно, каменный пол, под потолком — один магический фонарь. Его белый ровный свет падал сверху и делал тени короткими и жёсткими. Справа от двери, у длинной стены, стоял переносной стол и стул; Каэлан на него не садился никогда.
По утрам здесь занимались одним из двух: либо проводимостью — работой с камнем, чтобы русло внутри делалось шире и держало ровнее, — либо простым спаррингом, без всякого дара: стойка, захват, падение, подъём. Ничего другого в зале не показывали — ни плетений, ни зелий, ни настоящей магии. Дар здесь только прочищали, а тело приучали держать удар; всему прочему учили после, в Академии, — тех, кто до неё доходил.
Дети расселись на полу одним широким рядом посреди зала, лицом к дальней стене. Перед каждым лежал простой серый камень.
Ирвуд сел на своё место. Справа от него, там, где на полу тоже лежал камень, никого не было. Дальше, за пустым местом, сидел Вайрэк, за ним — Лео.
Каэлан прошёл вдоль ряда и встал у дальней стены, откуда ему было видно всех сразу.
— Как всегда, — сказал он ровно, без выражения. — Найдите поток. Проведите его через камень. Ровно. Камень должен остаться цел.
Ирвуд положил ладони на колени и закрыл глаза.
Он умел это. Он делал это столько раз, что уже не помнил первого. Сила не сидела в нём и не копилась — это Каэлан вбил в него в первый же период и повторял до сих пор: в тебе нет ничего, ты — только русло. Открыться. Поймать снаружи ровное течение, которое есть везде и всегда. Пропустить его через себя в камень, ровно столько, сколько проходит, и ни капли больше. Дышать. Вести.
Он вдохнул и открылся. Поток пришёл снаружи — из воздуха, из чёрного камня под коленями, из-за стен, отовсюду — и пошёл сквозь него к рукам, знакомо и послушно, тонкой ровной струйкой. Ирвуд накрыл камень ладонями.
Камень отозвался сразу. Он загудел под ладонями низко, на самом дне слуха, будто его медленно сжимали в огромном кулаке. Так гудел весь ряд — дюжина камней, каждый на свой лад; по этому гулу Каэлан и слышал их всех, не глядя: у кого ровно, у кого рвано, у кого пусто.
А потом серая шершавая поверхность под его ладонями начала седеть — от краёв к середине, тонко и ровно.
Такого не было ни у кого. Через два места от него у Лео камень к этому времени всегда отпотевал и делался тёплым, как свежая горбушка. У девочки с краю он гудел и оставался серым.
В самый первый период Ирвуд об этом спросил. Каэлан провёл ладонью над его камнем, сбил иней на пол и сказал:
— Поток один на всех. Остальное — ты. Веди дальше.
Больше он не спрашивал.
Получалось.
Рядом, справа, кто-то должен был сейчас пыхтеть и шептать себе под нос, чтобы не сбиться. Лэя всегда шептала. Она злилась на это и не могла перестать.
Тишина справа была громче фонаря.
Ирвуд сжал зубы. Поток дрогнул. Иней на камне пошёл рвано — с одной стороны толще, с другой пусто.
«Держи», — сказал он себе.
Он подтянул поток обратно, выровнял, повёл дальше. Дышал, как учили: вдох, ведёшь, выдох. И вместе с дыханием откуда-то поднялось то, что он держал со вчерашнего утра, всю ночь, весь этот длинный пустой день. Белое маленькое лицо. Колёса за стеной. Скучающий рот у двери. Одной крысой меньше. Завтра репу повезёт.
Холод хлынул сам.
Мир будто увидел, что русло открыто шире, чем надо, и пошёл в него весь разом — не струйкой, а всей рекой. Ирвуд рванулся закрыться, зажать, перекрыть — и не смог: зажимать было нечего, это шло не из него, а сквозь него. Через плечи, через горло, через руки. Ладони пробило до кости. Гул под ними взлетел и сорвался, иней рванул по камню сразу во все стороны — и не остановился на нём.
Слева от него кто-то вскрикнул и отшатнулся.
Он услышал, как рядом поднялся Вайрэк — быстро, через пустое место, — и почти сразу пальцы сомкнулись у него на плече, сзади. Крепко, всей пятернёй, как хватают падающего.
— Ирвуд…
Серый камень под его ладонями перестал быть камнем. Он налился мутным стеклянным блеском, пошёл глубокой белой сетью трещин — и загудел совсем не так, как в начале занятия. Не как сжимаемый камень. Низко и тягуче, как гудит речной лёд перед тем, как треснуть.
Этот гул Ирвуд уже слышал.
В чулане городской стражи, когда он на мгновение провалился в забытьё и оказался на бескрайнем снежном поле под низким серым небом, где не было ни души и пахло снегом и сосновой смолой. Гул шёл тогда откуда-то из-под льда — ровный и глубокий, как дыхание чего-то огромного и спящего. Теперь оно дышало у него под ладонями.
И проснулось.
Холод ушёл от него волной — низко, у самого пола, — и всё, чего касался, седело: плиты, чужие камни, подолы роб, чьи-то ладони, упёртые в камень. Дети закричали и полезли назад, отталкиваясь руками и пятками. Кого-то повело по обледеневшему полу, кто-то лез через соседа, лишь бы оказаться дальше от расходящегося круга. Ирвуд едва слышал их: сквозь него ревел холод и забивал уши стуком собственной крови. Иней взбежал по чёрным стенам на высоту человеческого роста и пошёл выше, тонко потрескивая. Воздух загустел и стал резать горло, как на открытом морозе; дыхание дюжины детей разом сделалось видным — белые рваные клубы, которые таяли не сразу. Магический фонарь под потолком затянуло изморозью, и его ровный белый свет померк до тусклого, как у оплывшей свечи. Один за другим захрустели чужие камни: трещины пошли по ним сами, без всякой руки.
А потом переохлаждённый камень в его ладонях не выдержал внутреннего напряжения и взорвался.
Звук был сухой и оглушительный, как выстрел в закрытой комнате. Камень разнесло изнутри на сотни мелких острых осколков. Ирвуд сидел, согнувшись над камнем, и взрыв выбросил осколки вверх и в стороны — поверх его склонённой спины, а не вниз, в ладони. Колючая волна прошла выше, на высоте плеча. Самого Ирвуда не задело ни одним осколком. Осколки со свистом чиркнули по обледеневшему полу, ударили в чёрные стены — и стены проглотили этот звук, не вернув ни эха. Там, где камень только что лежал, встал столб белого пара и медленно осел колючей крупой. А на полу остался круг — ровный, вымороженный в чёрном камне, шириною почти во весь зал, с кромкой такой ровной, будто его вычертили циркулем. Чёрный камень был сложен, чтобы впитывать такие выбросы без остатка — принять в себя весь удар силы и не пустить его дальше по крылу. Обычно от разряда не оставалось и следа; но в этот раз мощи оказалось больше, чем могли вобрать плиты, и то, чего камень не допил, так и осело на нём — седым, вымороженным кругом.
Звук вернулся не сразу.
Ирвуд опустил глаза и увидел кровь.
Она шла по его правому предплечью — густая, яркая, её было много. Сползала по коже вниз, к локтю, и собиралась там тяжёлой тёплой каплей.
Он ждал, когда заболит.
Не заболело.
На запястье сверху упала ещё капля. Потом ещё одна. Тёплые — почти горячие на его выстуженной коже, и это чужое тепло дошло до него раньше всего остального.
И только тут он почувствовал чужие пальцы у себя на плече — которые держали его, оказывается, всё это время.
Ирвуд повернул голову.
Вайрэк стоял у него за спиной на одном колене, согнувшись, и держал его за плечо — так, что побелели костяшки. Поперёк его кисти шла косая тёмная полоса, и кровь уходила из неё толчками — по пальцам, в рукав Ирвуда и дальше вниз, по его руке.
Ирвуд смотрел на это и не мог понять, что видит.
— Дыши, — сказал Вайрэк тихо, у самого уха. — Не сейчас. Не здесь. Они смотрят.
Ирвуд дёрнулся — не от него, а от себя. Он попробовал вывернуться из-под руки, чтобы Вайрэк её убрал, чтобы кровь перестала идти. Вайрэк держал.
— Дыши, — повторил он.
Ирвуд вдохнул. Воздух вошёл рваным куском, застрял и вышел паром. Второй вдох получился длиннее. На третьем в ушах перестало звенеть, и он услышал зал: шорох, чей-то всхлип, скрип ботинок по каменному полу — дети отползали. У девочки с краю по щеке шла тонкая красная черта, и она трогала её пальцами и смотрела на пальцы. Мальчишка на дальнем краю ряда сидел на пятках и держал руки перед собой, не зная, что с ними делать. Он примёрз ладонями к своему камню и оторвал их с кожей: на камне остались два бледных лоскута, а ладони только начинали краснеть.
Он посмотрел на свои ладони. Целые. Потом на пол перед собой. Камня там больше не было.
Под носом стало тёпло и мокро. Ирвуд провёл тыльной стороной ладони и увидел на ней узкий красный след. Эта кровь была его.
«Это я».
Ему было одиннадцать, и улица давно отучила его бояться крови — чужой ли, своей ли. Но сейчас руки свело холодным, незнакомым ступором, и унять его он не мог. Внутри всё саднило и гудело, как руки после чужого слишком тяжёлого ведра, которое тащишь через весь двор. И страшно было не то, что внутри пусто, и не то, что холод никуда не делся — он и сейчас стоял вокруг, в воздухе, в стенах, в полу под коленями, и ждал, когда его снова пропустят. Страшно было другое: его собственная сила только что ударила по единственному, кто был на его стороне.
А по руке шла чужая кровь.
— Отпусти, — сказал Ирвуд. Голос сел. — У тебя… рука.
— Знаю, — сказал Вайрэк и не отпустил.
Ирвуд отвернулся. Смотреть на кисть Вайрэка было нельзя — от этого горло сжимало так, что становилось трудно дышать, а дышать было велено. Он смотрел в пол, на белую пыль, и повторял вдох-выдох, вдох-выдох, и от стыда у него горели уши.
Каэлан подошёл не сразу.
Ирвуд слышал его шаги — ровные, неспешные, от дальней стены. Каэлан шёл прямо через вымороженный круг. Сапоги хрустели по седому камню, и ни один шаг не сбился. На круг он так и не опустил глаз.
Последователь остановился перед ними и с минуту молчал. Ирвуд поднял глаза только до его сапог, потом всё-таки выше.
Каэлан смотрел не на него.
Он смотрел на руку Вайрэка, которая держала плечо, и на кровь, которая с неё шла, — и лицо у него было такое же ровное, как всегда, без злости и без жалости. Так смотрят не на детей. Так смотрят на замок, к которому наконец подошёл ключ.
— Довольно, — сказал он залу, не повышая голоса. Свободны.
Зал опустел не сразу и не тихо. Дети рванули к двери разом и сбились в проходе. Кто-то поехал ногами по седому камню и упал; его подняли за шиворот и потащили дальше. Девочка с рассечённой щекой всхлипывала на каждом шагу. Мальчишку с содранными ладонями вели под локти двое — он держал руки перед собой и уже начинал выть в голос: отходило.
Ни один камень так и не собрали.
У самого порога Лео обернулся на Ирвуда и задержался на полшага. Его вынесло в коридор вместе со всеми.
Вайрэк отпустил плечо Ирвуда только теперь.
Он сел на пятки, зажал кисть в кулаке и поднял её к плечу.
Кровь пошла медленнее.
Каэлан присел рядом, взял его за запястье и развёрнул кисть к свету.
Вайрэк не выдернул руки и согнул пальцы — сам, не дожидаясь вопроса.
Каэлан смотрел на это дольше, чем на рану.
Не отпуская запястья, он откинул клапан сумки на бедре и достал скатанный лоскут. Не глядя и с первого раза.
Лоскут был белый.
Каэлан перетянул кисть, узлом на тыльную сторону, и затянул сильнее, чем затянул бы себе ребёнок.
— К Линусу, — сказал он. — Сейчас.
Вайрэк встал и не пошёл.
Каэлан поднялся тоже и перевёл взгляд на Ирвуда. Ирвуд заставил себя не отвести глаза.
— Ночью я приду за тобой.
И всё. Ни выговора, ни вопроса, ни слова про камень.
Ирвуд сидел в пустеющем зале, под белым светом единственного фонаря, и не мог понять, что это значит. Руки всё ещё подрагивали, дыхание не выровнялось, а на предплечье медленно высыхала кровь Вайрэка.
Глава 3. Цена знания
В коридоре было шумно. Говорили все разом и слишком громко, показывали друг другу ладони, кто-то ревел у стены, и его никто не утешал.
Поранился — иди к Целителю; так было заведено, и они шли сами.
Большая часть разошлась по спальням — целые, только перепуганные. К лаборатории свернули те, кого задело, — пятеро. Ирвуд пошёл за ними, хотя на нём не было ни царапины; Лео дёрнулся было следом, но его так трясло, что ботинки разъезжались на гладком камне. У поворота ноги не понесли его дальше: он вжался спиной в стену, переждал, пряча побелевшее лицо, и, держась за камень, побрёл к спальням. И странно: страшнее осколков, страшнее чужой крови был сам Ирвуд — не холод и не расколотый камень, а то, что теперь стояло в нём. Мысль пришла сама, тихая и ясная, будто всегда там была, и Лео принял её не задумываясь: от таких не убегают. Его собственный жалкий дар не стоил и капли той силы, что спала в Ирвуде, — и уцелеть рядом с такой силой можно было только под чьей-то рукой посильнее. Этого он боялся больше, чем ивовых прутьев надзирателей.
Навстречу попался надзиратель. Он посторонился, пропуская их, глянул на мальчишку с содранными ладонями и пошёл дальше по своим делам.
У двери лаборатории раненые сбились в кучу. Мальчишку пустили первым, без спора: он выл громче всех.
Ирвуда никто ни о чём не спросил, а там, где он шёл, разговоры стихали и снова начинались у него за спиной.
Вайрэк встал у стены, позади всех, и прижал кисть к груди. Никто не встал рядом. Ирвуд отступил в нишу напротив и встал так, чтобы его не было видно от двери.
Вой за дверью стих раньше, чем мальчишка вышел. Руки у него были замотаны по запястья, и он нёс их перед собой, как чужие. Потом дверь открывалась и закрывалась снова и снова; выходили по одному и уходили к спальням, уже не разговаривая. Девочка прошла с тёмной полосой мази на щеке и трогала её пальцем, пока не скрылась за поворотом.
У двери становилось всё просторнее. Вайрэк не сдвинулся с места.
Последним он зашёл сам, и дверь за ним осталась приоткрытой на ладонь.
В проём был виден косой кусок комнаты: край стола, нижняя полка и сгорбленная спина Линуса.
Линус не обернулся сразу. Сквозь щель Ирвуд слышал только сухое шуршание пера по пергаменту; старик дописал строчку и лишь потом положил перо поперёк страницы, чтобы не потерять место. Руки вымыл долго, оттирая с пальцев чернила и что-то ещё, засохшее с прошлого раза, и обтёр их о полотенце на гвозде. Уже отойдя от миски, он ещё раз, будто не замечая, потёр большим пальцем кончики пальцев — там, где ничего не осталось.
— Заходи, садись, — сказал он негромко, как говорят с тем, кто и так придёт. — Давай руку, посмотрим, что там.
Вайрэк сел и положил перевязанную кисть на стол, ладонью вниз. Наставник Линус наклонился, и в дневном свете его лицо показалось совсем пергаментным — сухим, изрезанным мелкой сеткой морщин. Он стал распускать узел. Пальцы у старика были сухие, в мелких морщинках, и от них тянуло сушёными травами, но двигались они осторожно, будто он распутывал не тряпицу, а что-то живое.
Лоскут присох и снялся не сразу. Линус не рванул: смочил край водой из миски и отмачивал, пока полотно не отошло само.
Из ниши Ирвуд видел, как старик поднял снятый лоскут к свету и на миг задержал в пальцах. Края у него были обрезаны ровно, не оторваны, а полотно — тоньше всего, что водилось в крыле. Линус ничего не сказал. Только отложил его в сторону, а не бросил в ведро.
Потом он опустил кисть Вайрэка в миску и смыл засохшее — сначала с пальцев, потом с самого пореза, придерживая руку снизу, как придерживают чашку, чтобы не расплескать. Вода помутнела, порозовела. Из-под смытой корки открылся косой порез — от запястья к мизинцу, ровный и глубокий.
Вайрэк на него не смотрел. Он смотрел на край стола, где немытым рядком стояли склянки из-под вчерашнего отвара. Лицо у него было пустое.
Из своего угла Ирвуд тоже поглядел на них. Склянок было меньше, чем детей в крыле, — вчера отвар давали не всем.
Линус проследил за его взглядом, помолчал — и об этом тоже ничего не сказал. Он потянулся к полке, снял банку — седьмую с краю, впереди всего ряда, почти пустую, — открыл и поддел лопаточкой немного мази. Мазь была светлая и густая, как топлёное сало, и от неё сразу горько потянуло по всей комнате.
— Держи ровно, — сказал он и повёл лопаточкой вдоль пореза, от запястья к мизинцу, тонким слоем, не вдавливая. — Вот так. Мазь готовая, но сырая — не напитанная. Оставить как есть — сама затянет, за седмицу; она и без всякой магии лечит, только медленно. Но раз уж ты здесь… — старик выпрямился и посмотрел на мальчика поверх банки. — Попробуй сам. Тебе всё равно учиться, а я рядом, подскажу.
Вайрэк поднял здоровую руку и завёл ладонь над порезом — не касаясь. Закрыл глаза.
Сначала не было ничего. Потом светлая полоска мази будто набрала в себя свет — заблестела, словно вспотела, — и медленно, от середины к краям, начала темнеть.
Горечь в комнате сделалась гуще. Она дотянулась до ниши; у Ирвуда защипало в носу и в глазах, и он прижал к лицу рукав, но не сдвинулся с места.
— Спокойно, не спеши, — сказал Линус, и в голосе не было ни приказа, ни спешки, — так уговаривают того, кто несёт полную до краёв чашу, — чтобы не расплескал. — Веди не в кожу, а в мазь. Твоё дело — дать силу, заживит она сама. Ты ей только помогаешь.
На лбу у Вайрэка выступила испарина, дышал он через раз. Тёмная мазь осела, на мгновение слабо блеснув изнутри — глубоким, тёплым зелёным светом, каким живое отзывается на дар, — пошла мелкими пузырьками и стала уходить в кожу, будто её пили — жадно, до последнего следа. Порез под ней не затянулся, нет; но кровь встала, набрякшие края опали и сошлись ближе, и вся рана словно разом постарела на несколько дней — так выглядит не свежий утренний порез, а тот, что подсыхает уже не первый день.
— Довольно, довольно, — мягко сказал старик и легонько накрыл его запястье своей ладонью, снимая руку.
Вайрэк открыл глаза и опустил руку. Она заметно дрожала.
Линус наклонился к самому порезу, повернул кисть к свету так и эдак, потом осторожно, один за другим, согнул мальчику пальцы — слушаются ли.
— Вот так, хорошо, — сказал он и впервые улыбнулся, и всё лицо у него собралось в мягкие морщины. — Теперь уже не седмицу заживать — дня три, и следа почти не останется.
Он помолчал, глядя на порез, и покачал головой.
— В этом всё наше искусство, — сказал он тихо. — Эту мазь я готовлю из трав; она и сама лечит — травами лечили ещё до Катаклизма, до всякой магии, — только медленно, за седмицу. А целитель руками не лечит, что бы о нас ни говорили. Он помогает лекарству: вкладывает в него свой дар — и оно делает за три дня то, на что травам нужно семь. Вот и вся разница между целителем и простой травницей. — Он тепло, чуть печально улыбнулся. — А силу ты ведёшь ровно, не по годам. Иной ученик годами учится направлять дар в состав, а не в кожу, и всё равно срывается, — а ты не сорвался с первого раза. Но это только начало: дар лишь открывает дверь, дальше нужно учиться.
Он взял полотно и стал бинтовать. На втором витке пальцы у него сорвались, и полотно сползло.
Линус начал заново.
Вайрэк смотрел на эти пальцы и не помогал.
— Завтра утром приходи, сменю повязку, — сказал Линус, закрепляя конец. — Не мочи её и пальцами рану не трогай. Слышишь?
— Хорошо, наставник.
Линус не отпустил руку.
Где-то в дальнем конце коридора стукнула дверь и пошли шаги. Ирвуд вжался в нишу и перестал дышать. В щель было видно, как в лаборатории дрогнуло и зазвенело стекло в дверцах запертого шкафа — как звенело всякий раз, когда мимо кто-то шёл. Шаги прошли близко, свернули в сторону и стихли, а стекло всё звенело.
Линус дождался, пока звон сойдёт, и покачал головой — без тревоги, устало, как качают головой над давно привычным.
— Ты сегодня пятый, кто ко мне пришёл, — сказал он, не поднимая глаз. — Я вёл этот зал не один год, пока за него не взялся Каэлан, и подобное видел не раз. Когда под одной крышей собрано столько сильных детей, рано или поздно чей-нибудь дар выходит из-под управления. Поэтому стены здесь и сложены из чёрного камня: он поглощает выброс, не давая ему разойтись по крылу.
Он отпустил наконец руку и потрепал мальчика по плечу.
— Каэлан уже видел, я внесу это в отчёт, Смотрителю доложат — как положено. Бояться нечего.
Вайрэк поднял голову.
— Я и не боюсь, — сказал он.
Линус кивнул, будто другого ответа и не ждал, и повернулся к своей раскрытой книге. Вайрэк поднялся, придерживая перевязанную кисть, и пошёл к двери.
Из ниши Ирвуд видел, что разговор кончен. Он не стал ждать, пока его заметят: отлепился от стены и пошёл к спальням.
Вайрэк догнал его у спален. Кисть была перевязана аккуратно, и от повязки горько пахло.
Дверь напротив была закрыта — так же, как вчера, как позавчера. За ней раньше жила Лэя.
Ирвуд остановился перед ней просто так и вспомнил чердак: огарок свечи, тёплую шерсть Ночки под ладонью, потрёпанные «Легенды Войн Теней», карту Грозового Хребта, которую Лэя перерисовывала по памяти углём прямо на деревянной половице и вечно смазывала линии рукавом. Вспомнил, как она смеялась, когда получалось.
Вайрэк тоже смотрел на эту дверь. Никто из троих не сказал ни слова.
Потом колокол пробил Полуденный Виток, и все пошли есть.
После еды их собрали в лаборатории — переписывать руны.
Повязка мешала держать грифель.
Вайрэк переложил его в левую руку, потом всё равно вернул в правую и писал так, как полагалось. Ткань была затянута туго, как и должно быть: кисть немела от сгиба, и при каждом движении порез напоминал о себе тонкой горячей линией. Это было почти удобно. Боль держала в ясности.
В лаборатории пахло, как всегда: сушёными травами, толчёным камнем и чем-то кислым, что оставалось в воздухе после работы Линуса. Ступки, весы, ряды склянок стояли на дальнем конце стола, у стены за спиной наставника. Туда ученикам ходу не было; им доставались дощечка да грифель. Руками работал Линус сам.
Один раз вышло иначе, и этот кислый запах запомнился Вайрэку с тех пор. Тогда по крылу разом пошла болезнь: за несколько дней слегли десятки, из спален несли одного за другим, и Линус, не управляясь один, впервые подозвал учеников к самим столам. В тот раз им дали не дощечки, а ступки. Вайрэк толок, отмерял, по капле вливал свой дар в общий отвар, пока не заломило плечи.
И под руками у него сходилось не то, что называли вслух. Вслух это звалось общеукрепляющим эликсиром; так записали и в бумагах, и болезнь там значилась болотной хворью, и от этих слов всем было спокойнее. Но травы под пестиком складывались в иное. По составу Вайрэк видел: так не укрепляют тело — так обезвреживают любой яд, какой бы ни попал внутрь. При всех об этом молчали и Линус, и сам Вайрэк. Но Ирвуду и Лэе, у себя на чердаке, он рассказал всё как есть.
Сейчас перед ним лежал грифель, а не пестик, но пальцы всё ещё помнили ту работу лучше всякого урока.
Малые рабочие столы стояли тремя рядами, по одному человеку на стол. На каждой дощечке нужно было вывести три руны, черта за чертой, в том порядке, в каком их выводят, и пометить под каждой, что она держит. Руны были не те, какими пишут слова. Эти строят заклинание: грифель тут не пишет, а чертит схему, и стоит сбить одну черту или добавить лишнюю, как знак глохнет — пустой, мёртвый, не держит ничего.
Линус ходил между рядами, заложив руки за спину.
Вайрэк вывел первую руну и посмотрел влево.
Стол Лэи стоял в середине среднего ряда, между ним и Ирвудом. Столешница была вытерта насухо. Ни пятна, ни царапины — кто-то протёр её так же равнодушно, как протирают все столы после занятий.
«Только вчера она сидела там и вкривь нацарапала вторую руну».
Он вернулся к своей дощечке.
Класс работал плохо, и это было видно даже отсюда. Мальчишка в первом ряду вдавливал грифель в дощечку так, будто хотел продавить её насквозь. Девочка у стены ошиблась, посмотрела на испорченную дощечку и просто отложила грифель.
— А зачем, — сказал кто-то вполголоса, не поднимая головы. — Ну напишу я их ровно. Дальше-то что.