Темаркан. Том II: Когда гаснет пламя

И сначала пошло правильно. Состав в котелке потемнел не как раньше, а густо и ровно, снизу вверх, — и он узнал это с одного взгляда: так темнела мазь у него под ладонью в лаборатории, когда получалось. Получалось. Оставалось только додержать.

Он не додержал. Плёнка кончалась, дождь бил в крышу, счёт в голове шёл быстрее, чем хотелось, — и вместо того чтобы вести ровно, он дал больше, чтобы успеть. Основа вскипела рывком, через край, зашипела на горелке. Когда пар ушёл, на дне лежал светлый, почти белый порошок.

Вайрэк сел на пятки. Вся его спорынья лежала перед ним тремя сухими кучками — две почти белые и одна бурая, — и ни в одной не было того ровного серого, о котором говорил Линус. Основы в склянке оставалось на дне, на один палец. Через час-другой Ирвуд должен был подняться сюда, выпить своё и пойти по крышам с тем, что он ему даст. Давать было нечего.

Вайрэка обожгла бессильная, детская злость. «Почему? Я же всё сделал, как сказал Линус. Почему опять не вышло?»

Он посмотрел на три кучки: две белые, одну бурую. В белых культура погибла; бурая ещё жила, но осталась пустой. Линус говорил, что правильный порошок должен быть серым. А если смешать белое с бурым? Может, одно исправит другое. Мысль была слишком простой, почти глупой, но другой у него не осталось.

Порядок он оставил прежним: основа, порошок, дар. Сначала он смёл все три кучки в ступку — две почти белые и одну бурую — и растёр вместе, пока не вышел неровный серо-бурый порошок. По отдельности ни одна проба не годилась; вместе у них оставался хотя бы один шанс. Смешанного вышло примерно на те же три пробы, и всё разом он брать не стал: согрел на горелке остаток основы, вылил его обратно в склянку — ту самую, тонкую, светлую, с узким горлом, — и всыпал туда только часть порошка. Остальное осталось в ступке — если и эта попытка не выйдет, будет из чего повторить.

Оставалось снова пустить дар. Злость оборвалась, будто её задушили. В ушах раздался тонкий, звенящий звук. Дождь, гул в дымоходе, собственное дыхание — всё отступило. Звон выжег страх и отчаяние, оставив холодную, ясную и соблазнительную своей простотой пустоту. Мысль, родившаяся в ней, не казалась догадкой. Она была единственно верным ответом.

«С магическим кругом было так же: попросил — ничего. Приказал — и он заработал».

Страха больше не было. Вайрэк стиснул склянку и повторил приказ, которым однажды активировал магический круг.

— Подчинись, — прошептал он сквозь сжатые зубы.

Ответ пришёл сразу. Основа в склянке вскипела вся целиком, от стекла до стекла, и ушла в один вдох; узкое горло обдало тёплым. Пыль внутри пошла кругом, темнея на ходу, стянулась к середине и осела на дно — ровно, плотно, слой к слою. Осевший слой был чёрным — не бурым и не серым, а чёрным, как угольная пыль. Когда он отнял руку, порошок лежал мелкий и ровный и был так лёгок, что поднялся от одного движения и долго не оседал.

Вайрэк вдавил пробку и накапал на неё воска с огарка, поворачивая склянку, пока воск не лёг кругом. Только когда воск схватился, он заметил, что во рту у него давно пусто и сухо: плёнка кончилась раньше, чем работа. Взгляд его сам собой ушёл в угол ящика, где стояли два пузырька, и вернулся обратно. Один — Ирвуду. Второй — про запас. Он решил, что обошлось.

Остаток смешанной спорыньи он не выбросил. Оставлять его здесь было нельзя: про их место на чердаке из взрослых знал один Каэлан, и подняться сюда он мог в любой день. Вайрэк ссыпал остаток из ступки в опустевшую склянку из-под мякоти и заткнул её. Туда же пошло и то, что не удалось соскрести в основной флакон и что осталось на стенках котелка и на ложечке. Следов опытов наверху он не оставил.

Звуки вернулись сразу и все вместе — дождь, ветер, гул в дымоходе, — и от этого сделалось почти легко. Вайрэк поднёс склянку к огарку и повернул её раз, потом другой. Порошок лежал ровным и мелким, но оставался чёрным.

Линус никогда не говорил о чёрном порошке. Но и о том, что будет, если смешать три испорченные пробы и приказать составу, он тоже не говорил. Помол был ровным, комков не было, пыль поднималась от малейшего движения — всё, кроме цвета, казалось правильным.

«Может, такой и должен быть», — подумал Вайрэк. И ухватился за это «может», потому что больше держаться было не за что.

Он повторил это про себя ещё раз, потом ещё — и скоро уже был уверен, что у него вышла сильная спорынья. Очень сильная — такая, от которой взрослому человеку станет так страшно и так плохо, как нужно. Линус всё равно узнает спорынью по симптомам и успеет.

Вайрэк погасил горелку. Основы не осталось ни капли: она ушла вся, до последней, на три пробы и на то, что вышло после них, — и склянка из-под неё была теперь занята. По медному дну котелка разошлось тусклое пятно. Он сложил в ящик ступку, котелок и ложечку. Два пузырька из угла он забрал в карман, туда же — заткнутую склянку с остатком спорыньи. Запечатанную склянку с ядом положил за пазуху, отдельно от всего остального, и придержал ладонью. Потом придавил пальцами фитиль, сунул огарок с огнивом обратно в ящик и на ощупь, в темноте, задвинул его под нары. Оставалось спуститься. Внизу, в темноте зала, всё это время стоял у двери Лео и слушал коридор.

Спускаться он начал не сразу.

Уже придавив фитиль и задвинув ящик под нары, Вайрэк вспомнил про пустую склянку — ту, из-под слизи, — и про малый пузырёк, из которого выпил Алкагест. Оба стояли у стены, где он их и оставил, лёгкие и никому не нужные. Вниз её нести было незачем. Бросить здесь тоже было нельзя: пустое стекло в ящике с котелком и ступкой не говорит ни о чём, а пустое стекло на полу чердака говорит обо всём.

Он отвёл доску, высунул руку со склянкой в проём и подставил её под дождь.

Вода налилась быстро — дождь шёл прямой и сильный. Вайрэк выплеснул, набрал ещё, поболтал и выплеснул снова — и так, пока изнутри не перестало пахнуть кислым. Так же он ополоснул и пузырёк. Потом на ощупь выволок ящик обратно из-под нар, нашёл рукой холодный бок котелка и поставил склянку рядом с ним, горлом вниз, как ставят вымытое; рядом лёг и пузырёк. Задвинул ящик. Зачем он это сделал, Вайрэк себе не сказал: такой мысли у него не было — была привычка не оставлять посуду где попало.

Потом он полез в проём.

Сюда он лез по сухому. Тогда черепица только холодила ладони, а ветер бил ровными толчками и почти помогал — прижимал к скату. Теперь по крыше лило так, что вода шла сплошной тонкой пеленой, и каждый шаг надо было сначала попробовать, а потом сделать. Двадцать шагов до трубы Вайрэк прошёл почти ползком — на колене, на локте, на здоровой руке. Перевязанной он придерживал под рубахой запечатанную склянку и не отпускал её ни на шаг. Доску за собой он приставил как было — она держалась на одном гвозде и легла на место сама.

Повязка промокла сразу. Он почувствовал, как вода прошла под ткань — не холодом даже, а тяжестью: сухое чистое полотно стало мягким, липким и село на рану. «И не мочи», — сказал ему днём наставник, затягивая узел. Вайрэк вспомнил это ровно на один вдох и отвернул лицо от воды. Сделать он всё равно ничего не мог: одной рукой он держался за скат, другой держал то, ради чего сюда лез. Рука была не главное.

Дождь сюда не доставал, но воду он принёс на себе. Сухая пыль, которая ночью уходила из-под пальцев, под мокрыми ладонями расползалась чёрной скользкой грязью, и держаться было почти не за что. Он спускался медленнее, чем поднимался, упираясь спиной и коленями, и всё время слышал у себя на груди стекло. Один раз нога сошла, и он проехал вниз локтями, обдирая уже ободранное. Он и тогда думал не о себе.

Из зева он вывалился на четвереньки, на холодные плиты. Зал стоял пустой и тихий. У двери белело лицо Лео — там же, где он его оставил.

— Ты? — шёпотом.

— Я.

Лео шагнул навстречу и сразу остановился, будто на что-то наткнулся.

По коридору Вайрэк шёл, держась подальше от стены, и оставлял за собой мокрые следы. Дверь комнаты они прикрыли за собой тихо.

Ирвуд не спал. Он сидел на койке, спустив ноги на пол, и по тому, как он держал плечи, было видно, что сидит он так давно.

Свет от высокого окна был серый и слабый, но Лео и этого хватило. Он посмотрел на Вайрэка снизу вверх, от ботинок до лба, потом ещё раз — и вдруг сдавленно фыркнул. Прикрыл рот обеими руками и фыркнул опять, и плечи у него затряслись.

— Ты чего? — не понял Вайрэк.

Лео помотал головой. Он тыкал в него пальцем и тряс головой, и в темноте это было похоже на плач.

Тогда Вайрэк поднял руки и посмотрел на них сам. Ладони были не в саже — они были чёрные, как облитые, и от них по рукавам шли такие же чёрные разводы. Он потрогал лицо и понял, что и лицо такое же.

— А, — сказал он. — Да.

И улыбнулся — коротко, одними губами, потому что смеяться вслух было нельзя. Ирвуд на койке выдохнул через нос, и это тоже был смех.

На несколько ударов сердца всё стало простым: трое мальчишек ночью, один вымазался с головы до ног, двое над ним смеются, и хуже нагоняя утром ничего не будет. Вайрэк успел это почувствовать и даже подержать.

Потом Лео опустил руки.

— Стой так, — сказал он.

Он поднялся, вытянул руки и стал водить ладонями сверху вниз, не касаясь. Сажа не летела и не сыпалась — её просто становилось меньше: сначала на груди, потом на рукавах, потом на лице. Так же он прошёл по чёрным мокрым пятнам на полу, от двери до того места, где Вайрэк стоял. А потом сел на койку — вернее, опустился на неё, будто из него вынули то, на чём он держался, — и стал очень белым.

— Всё, — сказал он.

Повязка на кисти снова стала белой и осталась мокрой. Вода была не грязь, и то, что уже прошло под ткань, дар не достал: полотно так и сидело на ране, сырое и холодное. «Ладно», — подумал Вайрэк и больше о руке не думал.

Показать готовое он не спешил. В кармане у него оставалось лишнее — два малых пузырька и заткнутая склянка с остатком спорыньи, — и куда это деть, он пока не придумал.

Взгляд сам собой прошёл по комнате и остановился на подоконнике. Там стоял глиняный горшок. В нём была земля и сухая чёрная горстка — то, что осталось от цветка. Он стоял на самом виду, у всех на глазах, и именно поэтому его никто не видел.

«Сюда», — подумал Вайрэк и отвернулся от окна.

— Готово, — сказал он. — Смотрите.

Лео очень хотел, чтобы это было не готово.

Он сидел на койке и держался за неё руками, потому что в голове ещё плыло. После Очищения всегда так: пока делаешь — ничего, а потом долго собираешь себя обратно. Он смотрел, как Вайрэк расстёгивает ворот и достаёт из-за пазухи склянку.

Склянка была маленькая, с узким горлом, и стекло у неё было такое тонкое, что просвечивало насквозь. Внутри лежало чёрное. Не тёмное и не бурое — чёрное, ровное, как пыль от угля; Вайрэк повернул склянку, и пыль поднялась внутри и долго не хотела ложиться.

На горлышке был воск.

Вайрэк поднёс склянку к глазам и осмотрел её всю, поворачивая: пробку, воск кругом, дно, бок. Он делал это медленно и очень внимательно, и Лео вдруг понял, что смотрит уже не на склянку, а на его руки. Руки были осторожные.

До этой минуты яд был словом. Слово говорили утром, потом днём, потом перед отбоем: спорынья, состав, порошок. Слово можно было слушать и не понимать. А теперь оно лежало в трёх шагах, в тонком стекле, и тот, кто его сделал, держал это стекло, как держат налитую до края чашку кипятка.

«Он сам его боится», — подумал Лео.

— Он от этого умрёт? — спросил он.

Он не собирался спрашивать. Спросилось само, и голос вышел чужой.

Вайрэк не рассердился и даже не удивился.

— Линус успеет, — сказал он. — Он узнает спорынью. Он для этого и нужен.

Лео кивнул. Слова были хорошие, и он успел вздохнуть спокойнее — а потом услышал их второй раз, так, как они были сказаны.

«Успеет».

Значит, можно и не успеть.

Дальше Вайрэк говорил уже не с ним.

— Понесёшь за пазухой, — сказал он Ирвуду. — Пояс затяни туже. Не наклоняйся.

— Знаю, — сказал Ирвуд.

— Воск не тронь. Пока стекло цело, оно тебе ничего не сделает: закрыто и закрыто. — Вайрэк помолчал. — Кинешь, разобьёшь — и сразу назад, не дыши. Оно всё уйдёт в воздух. — Он качнул головой. — Только где? На ночь он уходит из кабинета. Всегда.

— Уже нет, — сказал Ирвуд. — С недавних пор он сам не свой: ночами сидит в кабинете и там же, в кресле, засыпает. Свет за полночь не гаснет — надзиратели видят. Он теперь там и ночует — весь приют это знает. — Он помолчал. — Там я его и застану. Спящего. Спущусь по решёткам к его окну — форточка у него вечно приоткрыта — и закину внутрь. В коридоры даже не сунусь.

Он достал из кармана два малых пузырька, посмотрел на них и один протянул Ирвуду.

— Вот. Выпьешь наверху, в трубе, у самого верха, перед тем как вылезешь. Не раньше.

— Почему не раньше?

— Потому что он держит пять минут, — сказал Вайрэк. — Всего пять. Выпьешь здесь — кончится в трубе. В трубе он тебе и не нужен: стекло цело. Он нужен там, где ты его разобьёшь. — Он сказал это ровно, как считают. — Тогда пять минут — всё, что у тебя будет.

Ирвуд взял пузырёк и подержал его в руке, будто пробовал вес.

— Пять, — сказал он.

Лео сидел и складывал одно к другому — медленно, как складывают буквы. Пять минут можно дышать. Больше нельзя. И, пока он складывал, по животу — раньше слов — пополз холод: чёрная пыль убьёт не только того, кому её дадут, — она убьёт любого, кто вдохнёт. А Ирвуд идёт туда сам, с ней за пазухой. Это было по-настоящему, и никто уже не пошутит и не передумает.

И от этого стало нечем дышать. Звуки в комнате будто отступили, сделались далёкими и глухими, и в этой глухоте Лео слышал только удар собственного сердца — гулкий, у самого горла. Глаз от склянки отвести он не мог. Чёрная пыль за тонким стеклом держала его взгляд и не отпускала, и страх всё поднимался — будто эта горсть могла дотянуться до него и через стекло, и через пробку, и через воск. Он вжался спиной в стену, но легче не стало: страшно было не в одном месте, а сразу везде — в склянке, в комнате, в самом воздухе. И Вайрэк, который держал её так осторожно, был этим полон не меньше — Лео это видел.

Один Ирвуд был не такой. Он сидел, спустив ноги на пол, ровно держал плечи и смотрел на склянку спокойно, будто на него одного не давило то, что давило сейчас на всех. И от этого спокойствия делалось не легче, а страшнее. Что это, Лео сказать не мог — он только чувствовал, как страх растёт и растёт, пока не осталось сил ни спорить, ни спрашивать. А потом страх вдруг сделался тихим и почти удобным, будто сам подсказал выход: он ведь ничего и не делает. Придумал всё Вайрэк, сделает Ирвуд, а ему надо только сидеть смирно и не мешать — и тогда он ни при чём. Так было легче — и в это Лео поверил сразу, потому что верить было куда легче, чем бояться.

Лео не встал и не сказал ни слова. Он сидел, как сидел, и держался за койку. Снаружи не менялось ничего — трое мальчишек в серой комнате, обычная ночь, — и оттого, что внутри у него всё сжалось в тугой холодный ком, а снаружи не дрогнуло ничто, ему было совсем одиноко.

Потом Вайрэк отдал Ирвуду и саму склянку. Ирвуд принял её двумя руками, сразу убрал за пазуху и затянул пояс — так же, как днём уносил из лаборатории краденое стекло сам Вайрэк.

— Наверх пойдёшь один, — сказал Вайрэк. — Я не полезу.

— Знаю.

— Меня уже почистили. — Вайрэк кивнул на Лео, не глядя на него. — Сразу второго ему не поднять — надорвётся. Пусть придёт в себя, пока ты наверху. Вернёшься — почистит и тебя, к утру следов не останется.

Второй пузырёк он убрал к себе в карман, и Лео не подумал, зачем.

Хуже всего было не стекло и не воск. Хуже всего было то, как они разговаривали: про пять минут, про «не раньше», про «как разобьёшь» — спокойно, короткими словами, будто договаривались, кто пойдёт за дровами. Так говорят взрослые. А это были Ирвуд и Вайрэк, которым столько же лет, сколько ему.

Потом Ирвуд поднялся — не сразу и не легко, но поднялся.

— Идём, — сказал он. И у двери, не оборачиваясь: — Лео. Как в тот раз. У входа, слушать коридор, с места не двигаться.

— Ладно, — сказал Лео.

Объяснять ему было нечего: он стоял так этой же ночью, час назад. Никакой хитрости в этом не было и никакого повода ему не придумывали — ему просто сказали идти на своё место, как говорили каждый раз, и он пошёл. Только теперь он знал, почему его туда ставят. Если ночью в коридоре кого-нибудь застанут, взрослый поверит ему, а не им. Ему верили. От этого во рту стало солоно.

В зале было холоднее, чем в коридоре, и пахло старым дымом. Лео встал у входа на своё место — вполоборота, чтобы слышать коридор и видеть зал. Смотрел он не в коридор.

У камина Ирвуд опустился на корточки, потрогал ладонью кирпич, поправил под рубахой склянку и ещё раз подтянул пояс.

Про трубу Вайрэк ничего ему не сказал: учить Ирвуда лазить было незачем.

Пузырёк Ирвуд не выпил. Он опустил его в карман и один раз проверил рукой, там ли он, — и всё.

Потом он влез в зев: сначала руками, потом весь. Стало слышно, как в трубе трётся о кирпич ткань, потом стало тише, потом и это ушло вверх.

А Вайрэк за ним не пошёл.

Он подошёл к камину ближе, повернулся лицом в черноту зева, положил руку на кирпич и стал слушать.

Раньше они лазили вместе: первым шёл Ирвуд — находил выступы, подавал руку, говорил сверху, куда ставить ногу. Теперь Ирвуд лез один, а Вайрэк оставался внизу и мог только слушать, и никто из них этого даже не сказал вслух.

Лео подождал. Он сам не знал чего — может быть, что Вайрэк обернётся. Вайрэк не обернулся: он стоял, наклонив голову к кирпичу, и слушал трубу, и Лео был ему в эту минуту нужен не больше, чем дверь.

Потом наверху всё стихло. Вайрэк отнял руку от кирпича и выпрямился: слушать было больше нечего, а у него оставалось ещё дело — надо было спрятать то, что он принёс с собой лишнего. Он пошёл обратно к комнате, не оглянувшись на Лео и ничего ему не сказав: Лео стоял на своём месте, как всегда, и этого было довольно. Дверь за ним тихо закрылась.

Труба молчала. За дверью стихли шаги Вайрэка. Тишина сомкнулась вокруг Лео.

Перед глазами снова поднялась чёрная пыль за тонким стеклом.

Пять минут.

Сердце ударило раз.

Второй.

На третьем Лео уже бежал.