Кричащее — шепчущее

© Павел Лопатин, 2026

ISBN 978-5-0071-4422-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Гепталогия пустоты (..меланхолическое осмысление Шуньяты..)

Считалочка

Nous, логос, разум, бог.

Кто поверил, тот иссох.

С кем веду я диалог,

Если путь мой на восток?

Если путь на север мой,

Жизни больше нет земной.

Вдруг настанет день седьмой,

Кто спасёт наш род людской?

Если ляжет путь на запад,

То придётся горько плакать.

Тайну зная зодиака,

Изберу путь лотофага.

Если я пойду на юг,

Век познаю Кали-Юг.

Меж зверей и аферюг,

Стану жителем лачуг.

Раз, два, три, четыре, пять,

Шивы тайны открывать

Нам пора, и вместе с ними,

Предаваться пантомиме.

Нет считалочки конца

Для могучего жнеца.

Мать дитя качала,

Начинай сначала.

Правда, тишь, печаль и страх,

Солнце вижу на холстах.

В древних и морских ветрах,

Прячет мысль свою Плутарх.

Я смотрю в глаза прохожим,

Друг на друга так похожих.

В судьбах их совсем несхожих,

Горечь вижу и тревожусь.

В лужах есть осколки неба,

Там живут желанья Гебы.

Кажется, они нелепы,

Но всем всё равно. Все слепы..

Я иду вдоль узких улиц,

Сатанисты режут куриц.

Вот работники из кузниц,

На колени ставят узниц.

Мир красив! А мы все слепы..

Видим только мрак и склепы.

Рядом пчёлка пролетела,

Время вместе с ней истлело.

Нет считалочки конца

Для уставшего гребца.

Харон у причала,

Начинай сначала.

Хаос, ложь, абсурд и тьма,

Кто любима мной — бледна.

Я в объятиях вьюна,

Жду пока взойдёт луна.

Среди серых голубей,

Один белый — он глупей.

Среди нимф и мёртвых фей,

Пробегает скарабей.

Всё, что здесь — полно абсурда.

Утром все читают сутры

И несут крест целомудрий,

На лице следы инсульта.

Время выпустило слёзы,

Страх Диониса лишь лозы.

Счастье наше из неврозов,

Тени нет у скорбной позы.

В храме возле витража

Колыбелька малыша.

Замираешь чуть дыша,

Слыша, как поёт душа.

Нет считалочки конца

Для безмолвного юнца.

Жизнь уже умчала,

Начинай сначала.

Витиеватые мысли?.. Нет, показалось

Вонзившись в аккуратный сонм волос —

Похожих на мои — я стал так странно мягок.

Сверчки ещё не пели, ветер выл,

Наш сон наедине был крайне краток.

Когтём вцепившись в радость и покой

Дней скучных гарпии завыли. Тоской

И болью полон разум мой.

Так, тяжело дыша, несмело ощущая

Как мудрый вол диск Солнца медленно вращая

Сместил с оси все города и страны,

Я изнутри стал гнить. Всё было странно..

Свет не был светел, тьма избегала тень,

А ночь и день будто едины стали.

Меня не в честь апостола назвали,

А лишь по моему значенью в этом мире —

Я сам как шут в шекспировской сатире,

Не умный, не дурак. Зодиак

Мой тоже вызовет сомненья,

Ведь оседлать Юпитер и Сатурн

Не мог ни шут, ни бог, ни сатана, ни урн

Разбитых прах от древних крыл, что

Сотканы из воска.

Из растворённого в безвкусице наброска

Художника, который не любил цвета,

Родился облик мой.

(берёзка плачет)

Время мчится.

Мальчик прячет чувства за стеной,

Ей суждено беречь его годами,

Пока словами, а может и любовью,

Которые в душе смешает с болью,

Себя не искалечит.. Сам себя..

Не зря узнав судьбу случайно в детстве,

Есть опасенье от обычных дел,

Вещей, явлений.

Жизнь как борьба сопротивлений за каждый вздох! —

dum spiro spero.. Но только вот на что? —

Манера, избранная лишь мешает жить.

Пытаясь акведук души не иссушить,

Прилежно наполняю я исток вином и солью

Сожалений и тоски.

Всепроникающая пустота и боль сжирает,

Я просто хочу быть счастливым.

(а сонм волос так манит)

Нет волн, песка нет тоже, лишь отливы —

Любимые уходят молчаливо..

Ты спросила почему от меня пахнет мятой,

Я засмеялся. Смотрю, простыня не измята,

Ты совсем не спишь..

В ночи лишь мышь — и друг, и собеседник..

Не забывай — внутри тебя чудесный заповедник

Редкой красоты природы.

Тёмно-синее небо глубинно, на нём

Желтизна подсолнухов, как комплимент Ван Гогу,

Одному богу известно что происходит.

Хрупко-разрушенные души устали слушать

Других и себя. Моя полиамория —

Самый нежный из пороков,

Она — не полигамия. Скоро осень,

Но за годы не сменилась ни одна мысль

Из опуса 28!

Мечусь меж разных скульптур,

Слышу звон собственных мыслей.

Бесконечных пространств рябь. Нависли

Надо мной грозы сонмами.

Сонными шагами я иду в никуда

(нет! не выключай свет!

так я не смогу видеть в тёмном окне

твой тёмный силуэт)

Поэт, чьи строки эхом откликаются —

Кается в свой неправоте.

Глухоте каждый подвержен и

Слепоте. Я один из многих..

Хромоногих сатиров век цветёт,

Идёт ли к концу время?

Морфема неподвластна как единица,

И вереница событий происходящих,

Меня разлагает.

Постоянно пишутся ПФиП (ы),

(надо дойти до конца, чтобы понять) —

Они сами повсюду!

Скрипы будто становятся громче,

Но смягчаются влажностью и

Важностью придуманных дел.

Несуществующий прибой шумел

От безысходности. В своей учтивой

И несмелой старомодности, я будто

Сквозь пальцы пропускаю возможности,

Которые могли бы сделать счастливей

Кого-нибудь. Спугнуть так легко..

Простите меня все зодиаки..

Так много воды утекло, а с нею

И слёзы и пламя, и терпкости дня.

Средиземное, Чёрное, Каспий, Неву —

Вспоминаю с любовью, спасибо..

Впереди ещё так много!

Уже не камень на душе у меня,

А глыба, которою не могу ни поднять,

Ни оставить. Представить сложно

Как ты устала.. Мне жаль.

Степень совершенства обратно

Пропорциональна степени порока

Смотрящего или творящего.

Парящего над миром наблюдателя

Никто не замечает, но искренне верит,

Что он справедлив и не злонамерен.

Закономерен путь того, кто идёт

В лабиринте, без выхода и стен.

Не забуду единственное лето,

Где спина к спине ты читала Хемингуэя,

А я — Золя. Оно не вернётся — истаяло.

(а может, это лишь несуществующее?)

Состояние абсолютного нуля кажется константой.

С манией сектанта думаю о тебе..

Никакого зла, лишь любовь —

Как любовь всеобъемлющая, безусловная.

Ровная гладь воды волнуется,

И я вместе с нею.

Леденею, в мыслях с тобой..

Волной накрывает, но ничего,

Держусь.. Ощущение, что бодрюсь

Мыслью, что всё станет иначе, легче и

Искренней.

Но искренность ли важна, или истина?

Знаю, жизнь моя полна неловкости,

От этого, перевожу обиды в колкости,

Ну, ничего, от этой ломкости, мосты не рушатся —

Сгорают.

Всё человеческое отмирает каждый день,

Ведь тень, которую я не отбрасываю —

Потому что солнечный свет избегает

Меня — стирает границы.

Столицы меняют провинции,

А я статичен, словно наблюдатель,

Фудзи не покоривший,

А лишь о ней мыслящий.

Никогда не видящий вершину,

Я верю, что она есть..

maris mortis. perpetum silentium

Шум радиоволны.. волны шумят, ударяясь о берег. Я так скучаю по тебе, хочу обнять.. Мне не понять, что ты говоришь,

когда шумят волны. Полны слёз твои глаза. Я слышу удары песчинок друг о друга — их звучание упруго. Ветер колышет листья деревьев и кустов неподалёку. Andante molto cantabile

беседуют птицы над волнами. Камни шепчут, возводя стену между нами. Кажется где-то наступило цунами.. Я вжимаю ухо в эту стену — до крови, до хруста, до звона в висках. Она гудит как трансформатор —

бесконечной тишиной. как пустая раковина, в которую вселился шум всех морей, которые ещё не родились. Молись за всех.

Кто в шторме жутком молись. Я слышу, как внутри гранита плачут тектонические плиты, как магма пережёвывает кварц, как кристаллы трутся друг о друга с интимностью, недоступной людям, но доступной морям.

Ветер колышет листья — я слышу, как они перешёптываются, как заговорщики, как любовники в последнюю ночь. Именно любовники, у которых нет чувств, кроме влюблённости.

В голове дагеротипы фотохроники, я убеждён — выживут только любовники. Каждый лист — это ухо, обращённое к земле, и оно слушает, как корни переговариваются с червями о том, кто быстрее разложит этот мир до состояния звука.

Деструкция материи, материи редукция.

Ты стоишь по ту сторону стены и что-то говоришь, но звук — это слишком медленная скорость, чтобы догнать вслушивание. Я слышу твои слова не как слова, а как цвет — тёплый, охряной, с примесью ультрамарина и аспида, как запах — влажный, соляной, ускользающий; как привкус — горьковатый, ржавый, истлевающий; как осязание — шершавое, колкое, унывающее; как движение — замедленное, почти застывшее, увядающее; как температура — комнатная, но с тенденцией к понижению. Это синестезия слуха, когда звук перестаёт быть звуком и становится всем, чем угодно, кроме самого себя...и я вслушиваюсь в эту стену. В её поры, в её немые соты, где каждая пора — как ухо, обращённое внутрь себя, как слух, который слышит только эхо собственного падения в себя же и в ничто. Камни не молчат — они говорят

на наречии разломов, на диалекте выветривания и эрозии, где каждое слово — это трещина, каждая пауза — это обвал, каждая нота — это осыпь. Россыпь звука съедает морская пена, из которой поднимается обнажённая Афродита.

Я прижимаюсь ухом к граниту — и слышу, как внутри него вращаются континенты, как мантия перешёптывается с ядром, как базальт вспоминает свою лавовую юность, как кварц мечтает стать стеклом, но не решается. Смещается ось планеты,

ударяясь о твердь, кометы,

становятся камешками на берегу морей, рек, озёр, луж.

А я всё слушаю стену. Она растёт, не переставая, как сталактит в пещере вечности, как соль на коже после сна, как в комнате тишина, где только что кричали. Скрижали с заповедями, давно превратились в песок. Срок их истёк. И в этом всём — вся меланхолия мира: через неё я слышу тебя отчётливее, чем через воздух, отчётливее, чем через пространство, отчётливее, чем через тишину, которая всегда была нашим единственным общим языком молчания. А я стою и слушаю. Слушаю, как шум радиоволны превращается в голос, который говорит на языке, не переводимом ни на один другой, потому что он — это просто вибрация камня, колебание песка, дрожание листа, биение крыла, пульс света, ритм тьмы, и всё это вместе — одна бесконечная нота, которая длится дольше, чем мы, дольше, чем камни, дольше, чем волны, дольше, чем всё. И когда я закрываю глаза, я продолжаю слышать стену. Она поёт — басом, как контрабас в оркестре без других инструментов, который настраивается перед концертом, который никогда не начнётся. Ведь когда мы перестанем слушать, начнём слышать. Но мы не умеем. Мы умеем только слушать, вслушиваться, вслушиваться до головокружения, до тошноты, до потери себя, до того момента, когда звук становится единственной реальностью, а реальность — единственным звуком, который нам никогда не услышать. Я опять вслушиваюсь в шум радиоволны, волны шумят, ударяясь о берег, я так скучаю по тебе, хочу обнять, но между нами — песок камни ветер птицы волны стена мир.. И вся эта вселенная, которая звучит как одна единственная нота. Нота, которую я не могу ни записать, ни воспроизвести, ни повторить, ни забыть, потому что она — это ты это я это шум это тишина это свет это тьма это вся наша жизнь (и её отсутствие) звучащая в одной песчинке, ударяющейся о другую, с той самой упругостью, с которой всё начинается, Хрупкостью той самой, с которой всё заканчивается, не заканчиваясь никогда, потому что тогда, слух бесконечен, а мы — всего лишь его временное эхо растворяющееся

Хронофагия для андрогинов, наполняющих жизнь несомненным смыслом сомнений