Ломаные линии

На вершине

Мужчина стоял у зеркала — высокий, с тяжелым подбородком и сединой, аккуратно зачесанной назад. Ему было около шестидесяти. Время уже оставило на его лице те глубокие, неразглаживающиеся складки, которые появляются не от старости, а от привычки молчать и взвешивать.

Он помнил свой первый проигрыш тридцать лет назад. Помнил, как горели щеки от бессилия и как тогда казалось, что это конец света. Сейчас та неудача вызывала лишь сухую, едва заметную усмешку. Куда больнее помнились победы. Точнее, их цена. Лица людей, которых пришлось забыть ради того, чтобы подняться на следующую ступень. Тех, кто когда-то верил ему, и тех, кого он сам считал близкими, пока интересы дела не потребовали обратного.

Каждое правильное, рациональное решение оставляло внутри след. Выбирать между катастрофой и катастрофой поменьше — в этом была его работа.

Мужчина вздохнул и открыл нижний ящик шкафа.

Он начал одеваться. Движения были выверенными, почти механическими. Первыми он взял из стопки вещей брюки и пальцы коснулись мягкого фактурного бархата.

Мужчина натянул розовые перчатки. Ткань плотно облегала пальцы, скрывая узловатые суставы. Следом пошел комбинезон. Сзади, чуть повыше поясницы, покачивался упругий, закрученный колечком хвостик. В зеркале отразился тяжелый, пронзительный взгляд немолодого человека, обрамленный розовым плюшевым капюшоном с мягкими, свисающими в стороны ушами.

На лице мужчины не дрогнул ни один мускул. Он не смотрел на костюм. Он смотрел в свои собственные глаза.

Тяжелая дубовая дверь его кабинета бесшумно отворилась. Мужчина шагнул вперед.

Коридор был широким и бесконечным, залитым холодным блеском мрамора и приглушенным светом хрустальных люстр. Вдоль стен, на одинаковом расстоянии друг от друга, замерли люди.

У самой двери стояла личная охрана. Парни в безупречных, угольно-черных строгих костюмах, с рациями в ушах. При его приближении они синхронно, как один механизм, склонили головы.

Чуть дальше стояли генералы. На них были форменные фуражки и тяжелые кители, усыпанные орденами и медалями за реальные, страшные кампании. Ни один орден не звякнул. Генералы замерли, глядя строго перед собой, демонстрируя абсолютную, ледяную преданность.

За ними выстроились министры. Люди, управляющие экономикой и недрами огромной страны, стояли в простых серых костюмах без галстуков

У самого конца коридора ждали ближайшие советники — те, кто знал все тайны государства. Они были одеты максимально неброско, без внешних признаков статуса, только брюки и мягкие рубашки.

Мужчина шел мимо них. Розовый плюш слегка шуршал в тишине. Никто не улыбнулся. Никто не позволил себе даже лишнего вздоха.

В конце коридора выросли гигантские двустворчатые двери из темного металла. Возле них ждал молодой помощник.

За дверями слышался гул сотен голосов. Этот гул пробивал даже толстые стены — низкий, вибрирующий шум ожидания.

Помощник положил руку на массивную ручку, повернулся к мужчине и тихо, с глубочайшим почтением произнес:

— Господин президент. Все готово к церемонии инаугурации.

Мужчина остановился. Он поднял руку в розовой перчатке, привычным, будничным жестом поправил левое плюшевое ухо, словно поправлял узел галстука перед важными переговорами в той прежней жизни.

Затем закрыл глаза и сделал глубокий, спокойный вдох.

Помощник потянул ручку на себя. Металл глухо лязгнул, и створки начали медленно расходиться в стороны, впуская внутрь бьющий в глаза белый свет.

Мужчина сделал шаг вперед.

Он вернулся

В тот полдень на Красной площади было людно. Повсюду шуршали экскурсионные группы, щелкали затворы камер, гиды бубнили на разных языках. Человек появился прямо у Лобного места. Секунду назад там был пустой пятачок брусчатки, а в следующую уже стоял он.

На нем была простая, чуть мешковатая одежда серого цвета, не подходящая ни под одну современную моду. Он не оглядывался по сторонам, не удивлялся высоткам на горизонте. Он просто спокойно и уверенно пошел в сторону Спасских ворот.

Охрана перехватила его через тридцать метров. Обычный протокол: требование предъявить документы, вежливое, но жесткое кольцо из крепких парней в форме. Человек остановился, улыбнулся той самой, безумно знакомой каждому человеку на планете улыбкой, и произнес:

— Документов у меня нет. Но, думаю, вы меня узнаете.

Старший наряда побледнел. Из рации на его плече донеслось шипение, переросшее в испуганный шепот капитана из дежурной части, смотревшего на экраны камер.

С портретов в учебниках истории, со стен станций метро, с бронзовых памятников по всей стране на них смотрело это самое лицо. Первый космонавт Земли. Погибший в авиакатастрофе в 1968 году.

Следующие сорок восемь часов превратились в самый тихий и самый засекреченный ад для спецслужб. Его держали в неприметном особняке на окраине Москвы. Допрашивали со всем возможным почтением — чай в фарфоре, вежливые обращения по имени-отчеству.

Генетический анализ, дактилоскопия, сканирование сетчатки, сличение шрамов и даже структуры зубов по старым советским медицинским картам. Результат ошеломлял: это был он. Физически — тридцатичетырехлетний здоровый мужчина. Тот самый. Без признаков старения, мутаций или хирургического вмешательства.

На все вопросы он отвечал мягко, но твердо:

— Я всё объясню. Но только лично президенту.

На исходе вторых суток, когда аналитики исчерпали все теории (от клонирования до массового психоза), его привезли в Кремль.

Кабинет президента был заставлен экранами спецсвязи. На них в режиме ожидания горели пиктограммы лидеров ключевых мировых держав. Ситуацию такого масштаба скрывать от союзников и соперников было невозможно.

Президент России, уставший, с залегшими под глазами тенями, жестом велел охране выйти. Встал и пожал руку тому, кем восхищался всю жизнь. Космонавт сел напротив.

— Я слушаю вас, — негромко сказал президент.

— В марте 1961 года я улетел, — просто начал гость. — Но на Землю я не вернулся. Мой корабль перехватили. Те, кого можно назвать высшим разумом. Они приняли меня как первого официального представителя человечества. Все эти годы — мы общались. Они изучали нас через меня. Обсуждали условия. Будущее Земли.

Президент нахмурился, поправив часы на правой руке.

— А кто тогда приземлился в Саратовской области? Кто погиб в шестьдесят восьмом под Киржачом? Кого похоронили в Кремлевской стене?

Космонавт грустно улыбнулся:

— Не я.

В кабинете повисла тяжелая тишина.

— И какие же условия? — спросил президент.

— Простые. Полное разоружение, упразднение национальных границ, передача контроля над планетарными ресурсами и энергетикой. Взамен — медицина, технологии, долголетие. Если Земля соглашается, мы вступаем в союз. Если нет — война и гарантированное уничтожение цивилизации. Без компромиссов. Без переговоров. Либо/либо. Они дали мне право донести это до вас.

Президент закрыл глаза, затем нажал кнопку на панели. Экраны ожили. Лица лидеров ведущих ядерных держав и экономических гигантов заполнили стену кабинета. Гость повторил свои слова для них.

Начался закрытый консилиум, длившийся несколько часов. Гость сидел неподвижно, глядя в окно на падающий снег. Лидеры спорили, сверяли данные своих разведок, выдвигали теории и снова возвращались к тому, что переговоров по сути не было предусмотрено. Было принятие или отказ от условий.

Наконец, началось голосование.

Один за другим лидеры Запада и Востока брали слово. Их аргументы были рациональны: «Мы не можем рисковать видом», «Ради выживания человечества мы обязаны принять условия», «Это новый шаг в эволюции, пусть и ценой суверенитета».

— Согласны, — произнес один.

— Согласны, — повторил второй.

— Мы принимаем условия, — высказался третий.

Очередь дошла до России. Президент посмотрел на экраны, где его коллеги с облегчением и затаенным стыдом ждали финального единогласного решения. Потом он перевел взгляд на космонавта — человека, чье имя было синонимом величайшего триумфа его страны.

Президент глубоко вздохнул и расправил плечи.

— Нет, — сказал он. — Мы отказываемся.

На экранах поднялся шум. Кто-то крутил пальцем у виска, кто-то бледнел, кто-то пытался кричать, требуя одуматься. Президент резким движением отключил связь. Панели погасли.

В кабинете снова воцарилась тишина. Президент сидел, внутренне готовый к тому, что сейчас небо расколется. Он посмотрел на гостя.

Космонавт медленно поднялся со своего кресла. На его лице не было ни злости, ни разочарования. Он подошел к столу, посмотрел сверху вниз на главу государства и тихо произнес:

— Хороший выбор.

В это мгновение его человеческие глаза — теплые, карие — на долю секунды изменились. Зрачки сузились в вертикальные щелки, а радужка вспыхнула фосфорическим желто-зеленым, почти кошачьим светом. И тут же вернулась в норму.

— А их выбор - нет, сказал он показывая на черные экраны видеосвязи.

Гость повернулся и вышел из кабинета.

Охрана в коридорах и на площади словно оцепенела — никто не посмел сделать к нему ни шагу. Он шел по заснеженной брусчатке обратно к Лобному месту, спокойно и размеренно. Дойдя до той самой точки, где появился два дня назад, человек остановился, в последний раз взглянул на башни Кремля, покачал головой как бы в ответ на свои мысли и... исчез.

В кабинете президента России была тишина. Человек сделавший выбор медленно расстегнул ремешок и сдвинул тяжелые часы на правой руке. Старого шрама, который он прятал под ними с самой юности, на запястье больше не было.

Время готовности

Сковорода была тяжелой, чугунной. Жена всегда говорила, что на ней яичница получается идеальной — с хрустящей корочкой по краям и жидким, теплым желтком. Андрей никогда не вникал. Ему просто ставили тарелку на стол, он съедал её под утренние новости, целовал жену в щеку и уходил на работу. Двадцать лет подряд.

А сейчас он стоял перед плитой, и желтки, три желтых испуганных глаза, смотрели на него со дна сковороды.

Инна уехала два дня назад. Впервые за всю жизнь — одна, в какой-то тихий пансионат под Звенигородом. Сказала, что устала, что хочет просто побыть в тишине, погулять среди сосен и почитать. Андрей тогда даже обрадовался. Подумал: «Отлично, отдохну от быта, побуду в тишине». Оказалось, что от быта нельзя отдохнуть, если ты этот быт даже не умеешь включить.

Сливочное масло вокруг белков уже не просто шуршало, а злобно шипело. Белок пошел пузырями и стремительно белел.

«Как понять, что она готова?» — подумал Андрей.

Он нахмурился, вспоминая. Инна никогда не пользовалась таймером. Она просто подходила, выключала конфорку, и всё всегда было безупречно. Откуда она знала этот момент?

Мысль зацепилась за это «откуда она знала» и поползла дальше, вглубь квартиры. Андрей посмотрел на квитанции, аккуратно сложенные на полочке в прихожей. Кто их оплачивает? Ну, понятно, деньги давал он, но куда нажимать, в каком приложении вбивать эти бесконечные цифры личных счетов? Как вызывать мастера, если потечет бачок? Инна как-то вызвала неделю назад, пришел аккуратный сантехник, всё сделал. Андрей тогда только кивнул.

Он вспомнил, как они ходили на юбилеи к его же коллегам. Подарки всегда были упакованы, букеты выбраны со вкусом. Андрей просто перепевал тосты и жал руки, уверенный, что всё это происходит само собой, силой гравитации.

На кухне поплыл тяжелый, едкий запах горелого масла.

Андрей встрепенулся. Края белков стали угольно-черными и скрутились, как старая бумага. А желтки сверху всё еще оставались покрыты сырой, слизистой пленкой.

Он стоял над сковородой и чувствовал себя потерянным, тем кто прямо сейчас не мог приготовить три куриных яйца. Он пропустил правильный момент. Причем не сегодня, на этой кухне, а лет десять назад, когда перестал замечать женщину, которая создавала вокруг него этот стерильный, удобный микрокосм. Она ведь не читать и гулять уехала. Она просто уехала от человека, который разучился задавать себе вопросы.

Андрей выключил газ. Подцепить это черное месиво лопаткой не удалось — яичница намертво пригорела к чугуну.

Он не стал отмачивать сковороду. Просто взял её, подошел к ведру и ножом смахнул сгоревший завтрак в мусорку. Раздался тихий, позорный шлепок.

Андрей замер посреди пустой, слишком чистой кухни. Оглядел тихие комнаты. Без жены он не чувствовал уюта в идеально убранной квартире.

Развернулся, подошел к зеркалу в прихожей, посмотрел на свое хмурое лицо и почему то на живот, который сам обычно старался не замечать. Потом решительно снял с вешалки куртку, звякнул ключами от машины и вышел за дверь, даже не заперев верхний замок — все ценное для него в этой квартире было сейчас не здесь. И он собирался ей сказать, что таким дураком он себя ещё не чувствовал никогда. А ещё он надеялся, что время у него ещё есть.

Свет

Масло на сковороде плюнуло внезапно и зло. Острая, пульсирующая боль пронзила всю руку. Марина зашипела, сунула запястье под струю холодной воды и с досадой посмотрела на недожаренную рыбу.

«Ну почему я такая неуклюжая?» — подумала она, разглядывая стремительно краснеющую кожу.

На кухонном столе сиротливо лежал нарезанный салат. Можно было вообще не включать плиту. Да и ради кого стараться? Для себя одной Марина готовить не любила, но привычка заполнять вечерние часы хоть какой-то суетой взяла верх. И вот результат.

К полуночи стало ясно, что холодная вода не спасает. Руку дергало так, что уснуть было невозможно. Порывшись в пустой аптечке и не найдя ничего, кроме старого пластыря, нашатыря и йода, Марина вздохнула, накинула кардиган, взяла ключи от машины и поехала в круглосуточную аптеку.

В зале дежурной аптеки было неуютно. Молодая девчонка-фармацевт за стеклом испуганно и злобно прикрикивала на телефон: «Да я откуда знаю? Вызовите полицию! Он свалился прямо у витрины!»

У аптечного прилавка на полу лежал мужчина. Слишком большая, грязная куртка в пятнах, стоптанные ботинки, всклокоченные волосы. Обычный бродяга. Или наркоман. Марина сначала отшатнулась, прижав обожженную руку к груди. Но мужчина вдруг тихо, мучительно застонал и попытался повернуться. На его лице, бледном, покрытом каплями холодного пота, не было агрессии. Только беспомощность.

Марине почему-то стало его до безумия жалко. До слез.

— Помогите мне погрузить его в машину, — жестко сказала она растерявшейся девчонке.

Еле-еле, надрываясь и с трудом справляясь с весом взрослого мужчины, они дотащили его до заднего сиденья марининой легковушки. Про свою руку Марина забыла начисто. Она вела машину одной левой, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида.

В приемном покое больницы ее продержали до трех часов ночи. Сонные медсестры требовали заполнять бланки, записывать данные, хотя Марина в сотый раз повторяла, что видит этого человека впервые в жизни. Кое-как отписавшись, она вернулась домой, на автомате мазнула ожог выпрошенной в больнице мазью и провалилась в тяжелый сон.

А через неделю в ее дверь позвонили.

На пороге стоял мужчина. Марина далеко не сразу узнала его. Он был одет в простую, но со вкусом подобранную одежду. Волосы аккуратно подстрижены, а взгляд — теплый, глубокий и совершенно чистый — не имел ничего общего с тем лихорадочным блеском, который она видела в аптеке.

— Здравствуйте, Марина, — он робко улыбнулся. — Меня зовут Константин. Адрес я... хм, выпросил в больнице. Сказал, что обязан вернуть долг за испорченные чехлы в машине.

Он не был бродягой. Художник. Трое суток не спал, караулил свет в мастерской, забывая поесть, пока не упал в диабетический криз прямо в аптеке не успев купить инсулин. А ботинки и куртка — рабочие, вся в пятнах от растворителя и краски.

— Я не знаю, как вас благодарить, — тихо сказал Константин, глядя на ее запястье, где еще виднелся розовый след от ожога. — Деньги вы вряд ли возьмете. Позвольте мне написать ваш портрет?

Марина смутилась, инстинктивно провела рукой по волосам, но отказываться не стала. Почему-то ей стало очень интересно, что может получиться.

Прошло два года.

Майский парк шумел молодой листвой. Марина и Константин неторопливо шли по аллее, в четыре руки толкая перед собой большую коляску, в которой мирно сопел шестимесячный бутуз.

Марина прищурилась от яркого солнца, посмотрела на мужа и лукаво толкнула его плечом:

— Кость, а Кость? Ты мне кое-что задолжал. Мы два года вместе, а ты так и не закончил тот портрет. Всё какие-то наброски, эскизы... Когда картина-то готова будет?

Константин остановился, бережно поправил одеяльце в коляске и посмотрел на жену — серьезно, но с затаенной нежностью.

— Тот портрет уже не актуален, Марин. Одиночный кадр не передает суть. Нам нужен большой семейный холст.

— Ну так пиши семейный, в чем проблема? — рассмеялась она.

Константин покачал головой и заговорщически улыбнулся:

— Не могу пока. На нем ведь должны быть все. А кое-кто из тех, кто должен там сидеть у тебя на руках, еще даже не появился на свет. Нам нужно чуть больше времени. И... коляска побольше.

Марина замерла посреди дорожки. Сердце испуганно и радостно екнуло. Она округлила глаза, инстинктивно прижав ладонь к животу:

— Откуда... Откуда ты знаешь? Я же сама только утром тест сделала! Ты что, мысли читаешь?

Художник обнял её за плечи, поцеловал в макушку и тихо рассмеялся:

— Я не мысли читаю, глупая. Я художник. Я просто вижу, как у тебя меняется свет внутри.

12

В тридцать шестом доме Клавдию Ивановну невзлюбили почти сразу. Она переехала в начале мая — тихая, сухонькая женщина с вечной полуулыбкой, занявшая скромную однокомнатную квартиру на первом этаже. Чудинка в ней проявилась в первые же дни. Стоило Клавдии Ивановне присесть на лавочку у подъезда, как она принималась хвастаться своими детьми.

— Мой-то, старшенький, Сереженька, — лучась гордостью, рассказывала она местным кумушкам, — вчера звонил. В Сибири мост строит, инженер! А Анечка, дочка, в консерватории на виолончели играет. Слышали бы вы, как она играет...

Соседки переглядывались. В однушке Клавдии Ивановны было подозрительно тихо. Мужа у нее не было, также не было никаких внуков. Скоро кумушки сосчитали, что сыновей и дочерей у новой соседки — никак не меньше десятка.

— Сочиняет, от одиночества умом тронулась, — вынесла вердикт баба Тоня со второго этажа. — Жалость какая.

Но уже в середине мая к Клавдии Ивановне поехали гости.

Первым приехал высокий, плечистый парень на дорогой машине. Он привез огромный плазменный телевизор и охапку белых пионов. Через три дня на пороге подъезда появилась тоненькая девушка с футляром для виолончели, которая бережно вела под руку пожилую женщину до машины, чтобы отвезти в театр. Еще через пару дней приехала молодая пара с близнецами в коляске — в подъезде пахло пирогами, а из окон первого этажа доносился детский смех.

Молодые люди сменяли друг друга с поразительной, почти математической точностью. Каждые два-три дня — новое лицо. Все разные: светловолосые, темноволосые, скуластые, круглолицые. Но всех их объединяло одно — удивительно открытые, светлые лица и то, с какой невероятной нежностью они обнимали Клавдию Ивановну при встрече.

Дом замер в недоумении. Возле подъезда кипели нешуточные страсти.

— Да не могла она столько родить! — авторитетно заявляла баба Тоня, провожая взглядом очередного визитера — невысокого парня в очках с огромным букетом хризантем. — Вы на лица их посмотрите. Никакого сходства! Это ж сколько мужиков-то было? Гулящая она, вот на старости лет одна в коробке и осталась, а они из жалости набегами ездят. Тьфу, срам!

А за закрытой дверью квартиры номер четыре пахло свежими хризантемами и мятным чаем.

Парень в очках — тот самый, которого на улице заклеймили чужаком, — сидел на низком табурете у кресла Клавдии Ивановны. Он крепко держал ее сухую, покрытую пигментными пятнами ладонь в своих руках.

— Мама, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучало столько тепла, сколько баба Тоня на лавке не слышала за всю свою жизнь. — Я бы хотел приезжать чаще. Но ты же сама знаешь, мои братья и сестры не пропустят своей очереди. У нас строго.

Клавдия Ивановна мягко рассмеялась, погладив его по коротко стриженным волосам.