Мануэль Пайно. Разбойники из Рио-Фрио

Глава 3. Ведьмы

Дон Эспиридион поначалу не придал большого значения новости, которую сообщила ему Паскуала. Визиты доктора Кодорниу и врачебные консилиумы он терпел только ради жены, а в наследника в первые месяцы не верил. Но когда признаки стали очевидны, а его дражайшая половина совсем перестала походить на себя прежнюю, он встревожился всерьёз.

— Это уже ни в какие ворота, - сказал он однажды вечером, когда отужинали, а наследник Монтесумы отправился спать.

— Да уж, ни в какие, - согласилась донья Паскуала. - Я не плачу только чтобы тебя не расстраивать, да и что толку плакать. Но думаю, что умру.

— Умереть - нет, это нет, жена. А вот что-то другое… не знаю что, но лечиться тебе надо по-настоящему.

— Хорош! Куда уж настоящее? Не был у меня разве лучший доктор Мехико? Не собирали консилиум? Не выпила я четыре пузырька и не отшагала невесть сколько лиг? Чего тебе ещё?

— Это я лечением не называю, - ответил муж. - В докторов я сроду не верил. Остаётся одно: идти к ведьмам. Пусть весь свет твердит, что ведьм не бывает, - а я верю, и факты за меня. Мы их видим каждый день. А главное - твою болезнь только они и умеют лечить.

— Я-то в ведьм не верю. Но лишь бы выздороветь - ведьмы так ведьмы, знахарки так знахарки, я на всё согласна. Может, в последний раз пошлём за доктором, как считаешь?

— Без толку. Пропишет то же самое. Денег мы и так извели порядочно, кукуруза дешевеет, и ячмень не радует. Ведьмы обойдутся недорого - но дело не в деньгах, а в том, что хоть весь медицинский трибунал собери, они тебя не вылечат.

— Но к кому же мы обратимся?

— Эка! Это просто. Найду травницу - ту, что захаживала к нам и собирала на холме травы; говорит, верное средство от разных болезней. Может, лекарство у нас под боком, и в аптеку ходить незачем.

— А, травница! Помню её; я ей ещё корзину подарила - у неё травы в платок уже не влезали.

— Она самая. А у неё есть тётка - вот та настоящая ведьма и знает, как делаются исцеления. Где она живёт, мне скажет каноник Каманьо: она вытащила его из такого ревматизма, что его уже Бог прибирал, а доктора только руками разводили.

— Тогда завтра же. Я решилась.

— Завтра же буду в городке и поймаю каноника после мессы.

Дон Эспиридион допил остатки тлачике и обсосал свои щетинистые усы.

Донья Паскуала - уставшая, ей уже трудно было двигаться, ходить и наклоняться, - лениво сняла скатерть, сгребла в тарелку остатки фасоли, куски тортилий и хлебные крошки на завтрак курам и пошла взглянуть на Монтесуму Третьего. Тот осилил только снять куртку и одну штанину. Один башмак, полный навоза и грязи, лежал на подушке рядом с его сапогом; второй - в горшке для кукурузы.

— Ничего из этого осла не выйдет, сколько ни бейся я с его учёбой. А уж свинтус какой - и говорить нечего: в этом он весь в Эспиридиона, - сказала донья Паскуала, стягивая с наследника вторую штанину и швыряя башмаки на середину комнаты. Наследник буркнул, потёр кулаком глаза и повернулся на другой бок - спал как поросёнок.

Донья Паскуала пошла в спальню со своей сальной свечой в блестящем глиняном подсвечнике. Дон Эспиридион уже спал на спине; в усах его ещё поблёскивали пузырьки тлачике, а нижняя губа была обведена красной каймой, будто её нарочно нарисовал живописец, - верный знак, что на ужин было моле или вяленое мясо с перцем.

— Оба хороши, один другого грязнее, - сказала донья Паскуала, выбираясь из платья. - Завтра же велю обоим мыться. И сама не знаю почему, - добавила она, задувая свечу и забираясь в постель, - а сердце мне подсказывает: ведьма меня вылечит.

Пока они спят, встают, завтракают и дон Эспиридион едет в городок искать каноника, познакомим читателя с ведьмами.

Недалеко от заставы Перальвильо, между каменной и грунтовой дорогами, ведущими к святилищу Гваделупы, лежит низина. И с заставы, и с дороги видно скопление домишек из глины - скорее похожих на индейские бани-темаскали, на постройки бобров или звериные норы, чем на жильё разумных существ. Узкая дверь ведёт внутрь: одна комната, самое большее — закуток под дымную кухню или дворик. Путник с дороги разве что заметит, как через это странное поселение пробежит тощий пёс, как осёл общиплет травку, проросшую прямо на стенах лачуг, да как у порога сидят одна-две индеанки, закутанные в свои покрывала.

Остальное кажется пустым и брошенным. Но это не так: нет лачуги без хозяина, а то и без целой семьи.

Любопытно, чем живёт на задворках великой столицы этот нищий, опустившийся народец. Состоит он сплошь из тех, кого со времён Конкисты называли масеуалями, - из землепашцев. Не рабы, нет, но низшая ступень ацтекского простонародья; самая многочисленная - потому и пережившая века, сохранив свою бедность, темноту, суеверия и привычки. Соседство столицы не дало им ничего: ни изменить уклад, ни нажить хоть какие-то удобства.

Мужчины этого места - одни зовут его Салинас, другие Сан-Мигелито, а большинство путает с Тепито - промышляют кто чем. Одни с сетью, другие с шестами с железными наконечниками спозаранку идут к озеру бить лягушек. Крупных несут на рынок; мелких, которых никто не купит, оставляют себе на ужин. Другие ловят озёрную рыбёшку и собирают ауаутле - озёрную «икру» водяных мошек. Женщины собирают по берегам селитру-текеските и тех самых мошек и меняют их в городе, по домам, на чёрствый хлеб и жилки перца. Сердобольные люди всегда нальют им чашку бульона и подадут медяк. Иные ходят на поля соседних асьенд и ранчо - рвать дикую зелень, собирать семя репы, а если сторож зазевается, то и початок-другой стащить. Словом, по утрам народец расходится на свои маленькие промыслы, а к вечеру возвращается, разжившись кто чем: лепёшками, початками, кусками хлеба, объедками, мелкой монетой. В городе они перехватили что придётся, а дома доедают ту живность, которую не удалось продать. Кажется невероятным, что можно жить в такой скудости, - но факт: живут. Точнее, прозябают: вид у них болезненный, и долгого века им явно не отпущено.

В сезон дождей они роют на берегу озера ямы и запруды и снимают свой урожай соли. Это уже промысел: он даёт купить несколько вар холста, воску для Девы Марии, а если что останется - петарды, до которых они большие охотники и которые сжигают на первом же церковном празднике. А в иной год дожди льют так, что выгоны Арагона затапливает, соляные запруды сносит потоком, и деревенька превращается в остров. Поднимется вода выше - заходит в дома, и жители бросают их: уходят в Сакоалько или в соседние селения и асьенды наниматься в пеоны. Чем в это время заняты женщины, точно не известно; надо полагать, продолжают свой промысел и находят приют в соседних индейских деревнях.

К этому-то народцу принадлежали - или, во всяком случае, долго среди него жили - две ведьмы, которых собрался искать дон Эспиридион.

Как обе женщины попали в эту деревеньку - назовём её Соляной, - выяснить непросто. Эта негодная, солончаковая, крошечная и бесплодная полоска земли, вероятно, входила когда-то в общинные земли Сан-Хуана и Сантьяго - те, что до Конкисты принадлежали острову Тлальтелолко, песчаному возвышению над озером, где жил торговый и рабочий люд. За редкими исключениями ни Эрнан Кортес, ни его преемники этой частью города не распорядились и оставили живших там индейцев при их владениях. Со временем, когда разобраться и поделить по семьям стало уже невозможно, объявили просто: земли эти принадлежат тем индейцам, которые на них живут и их обрабатывают, - так сложились общины Сан-Хуан и Сантьяго под покровительством правительства и мексиканского муниципалитета. На этом основании на бесплодный клин земли (такова его форма) и стекались, один за другим, самые бедные, самые униженные индейцы - люди воистину без родины и крова. Они лепили из глины скорее норы, чем дома, пока не сложилось самое заброшенное, самое печальное, самое нищее селение, какое только способна вообразить самая меланхолическая фантазия.

Там, вероятно, и родилась одна из ведьм. Жила она продажей мошек для птиц - то ли сама ловила их на озере, то ли брала у рыбаков, чтобы разносить по домам городка и столицы или менять на корки хлеба и объедки. Старый индеец - что-то вроде вождя или короля этой нищей колонии - научил её собирать на выгонах и полях травы, зелёные и сухие, и варить из них лечебные отвары, которыми здесь лечились все: ни один врач, воспитанный в коллегиях или Университете, сроду не ступал на эту землю. Здесь жили, болели, выздоравливали и умирали как собаки - не прибегая ни к чему и ни к кому, кроме самих себя. Покойников, вероятно, хоронили ночью в топких низинах ближних выгонов: платить за отпевание приходу Святой Анны - к которому деревенька, должно быть, относилась - было нечем. Ни тамошний священник, ни какой другой не наставлял их в католической вере; молиться и читать они не умели, говорили на своём ацтекском языке, а по-испански - мало и дурно; старые обычаи и старую веру помнили тоже смутно, а из нового не знали и не чтили никого, кроме Девы Марии Гваделупской.

В тесной каморке ведьмы жила и другая женщина, много моложе. Всех мужчин деревеньки, как и большинство индейцев, звали Хосе, всех женщин — Мария, с какой-нибудь прибавкой. Фамилий - никаких; многие, вероятно, и крещены-то не были. Наших двух звали «две Марии», а чтобы различать — старшую Мария Матиана, младшую Мария Хипила; почему именно так, никто не знал.

То ли старый индеец, известный как Хосе Себастьян, был из тех природных натуралистов и колдунов, каких рождает сама раса, то ли обе Марии — они были в родстве — имели призвание к ботанике, но факт: они занялись сбором растений и изучением их целебных свойств, ставя опыты сперва на собаках и жителях деревеньки, а затем на обитателях квартала Святой Анны и на погонщиках мулов, которых всегда были полны постоялые дворы. Пока одна продолжала торговлю мошками, другая расширяла экспедиции, так сказать, в дальние страны: затопленных выгонов Арагона и солончаковых равнин Гваделупы ей уже не хватало. Их видели то на холмах Ремедиос, то на асьенде Моралес, то на козьих выпасах Сан-Анхеля, то в садах Койоакана. Однажды Матиана добралась до Куэрнаваки, прожила с неделю в окрестных лесах и вернулась с настоящими чудесами. Хипила, в свой черёд, отважилась на маршрут через Амеку и Тенанго до самой Куаутлы и через месяц привезла драгоценности, оставив к тому же в горах и в лесах Жаркой земли корреспондентов - чтобы регулярно получать змей, тарантулов, скорпионов, камеди, смолы, древесную кору и редчайшие растения. Их свойствам её научили тамошние индейцы - секретам, никогда не открываемым ни белым, ни «людям разумным».

Когда новая коммерция двух Марий - куда более доходная и благородная, чем мошки и озёрные рачки, - встала на ноги, они покинули соляную деревеньку и перебрались в Сакоалько. Селение это, прилепившееся к подножию голой, заросшей колючкой гряды, на бесплодном пепельном берегу озера, приятным не назовёшь; но для них это была столица, и жили они, как говорится, в самом центре: рядом озеро - их кладовая. Мошки, а в трудный час лягушки, рыбёшка и рачки давали пропитание; заведутся деньги - шли на кукурузу, дрова и холст. До городка Гваделупы рукой подать, до столицы тоже - тут и клиентура, покупатели и больные, тут и божество, которому они повиновались и поклонялись. Они самовольно заняли развалюху - полуразрушенный дом, вернее стены, - и никто не возразил. Понемногу навели крышу из листьев агавы, потом дверь из сухих жердей, потом наладили кухню - и в итоге получили жильё удобное, укрытое от ветра и холода, обставленное четырьмя-пятью добрыми циновками-петате, поставцом, тыквенными флягами и плошками, двумя зернотёрками, кувшинами, глиняными мисками и горшками, платками-аяте и корзинами, стаканами зелёного пуэблинского стекла, одеялами с Цветочного портала и простынями из холста. Роскошь азиатская - вернее сказать, ацтекская: семьи среднего достатка до Конкисты жили не лучше.

В Соляной деревеньке обе Марии ходили «закутанными» - то есть обёртывали тело, без всякой юбки и рубахи, синей шерстяной тканью в красную полоску, какую ткут сами индейцы, подпоясываясь белой или синей хлопковой лентой. От шеи до пояса их прикрывал уипиль из холста или синей шерсти, за спиной - корзина на платке-аяте, в которой носят мошек, лягушек или травы; ноги босые, в трещинах от холода, воды и грязи. Так и поныне одевается немалая часть ацтекской расы, приходящая в столицу продавать скудные плоды своего труда. Прогресс и достижения века не изменили в её положении ничего — даром что люди индейской крови занимали в Республике высокие посты и имели большое влияние.

Когда торговля наших предприимчивых женщин пошла в гору, они обновили не только жильё, но и наряд. Теперь они носили рубаху и нижние юбки из холста, верхние юбки из синей саржи, белый или ситцевый уипиль; ноги - чисто вымытые, на голове пальмовая шляпа от солнца; в косы вплетена алая шерсть, а на шее - ожерелья из поддельного жемчуга с серебряными образками Девы Марии Гваделупской.

Кто знает индейский люд из окрестностей Мехико, тому наших женщин описывать не надо; а для чужаков дадим несколько примет. Возраст? Установить невозможно - они и сами его не знали. Индейцы и беднота Мексики считают годы по памятным событиям: «в день землетрясения Сан-Хуан-де-Дьос мне сравнялось десять», «когда сеньор архиепископ выходил с процессией Тела Христова - пятнадцать», и так далее. На вид Матиане было за пятьдесят: волосы седые, кожа в первых морщинах, глаза красные изнутри и снаружи — за одно это её и звали ведьмой; полная, сутуловатая, зубы все целы и белы.

Хипиле - лет тридцать. Волосы чёрные, густые и прямые; кожа посветлевшая - она была чистюля и умывалась во всех родниках и ручьях по дороге; гладкая, мягкая лицом, ноги стройные и блестящие, ступня маленькая, пальцы растопыренные - от ходьбы босиком; тело без единого дурного запаха, опрятная, руки маленькие, и зубы, как у той, кого она звала тёткой, — белые и ровные. Красивая индеанка. Таких - и ещё лучше - в её народе множество; о красавицах из Хальтипана, Теуантепека и Юкатана нам, может, ещё представится случай рассказать.

Вставали Матиана и Хипила со светом. Кукуруза с вечера была готова — мололи лепёшки, завтракали кружкой атоле с тростниковым сахаром и оставляли на медленном огне горшочек фасоли или свинины, чтобы к вечернему возвращению поспело в самый раз. Подметали и сбрызгивали водой земляной пол, вытряхивали циновки, вешали одеяла на верёвку, натянутую от стены к стене; запирали в кухне кур с горсткой кукурузы и плошкой воды, бросали две лепёшки псу - вернее, койоту, которого привели ещё из Соляной деревеньки, - и, заперев дом (у него уже была деревянная дверь!), выходили вдвоём. У заставы Перальвильо расходились.

Матиана брала курс на Санта-Ану и Тесонтлале и неторопливо, с лёгкой корзиной кореньев и трав за спиной, обходила постоялые дворы, один за другим. Её там знали, и если находился хворый погонщик, она приступала к лечению — которому порой предшествовали известные церемонии. Луна растёт или полная - исцеление почти гарантировано; луна на ущербе - либо не лечила вовсе, либо, по крайней мере, за успех не ручалась. Если дело было пустячное - случайная рана, ссадина о дерево или скалу, ожог от верёвки, - всё шло просто. Она зажигала огарок освящённой свечи, который всегда носила в корзине, велела больному прочесть «Отче наш» и «Аве Марию» и предаться Деве Гваделупской, а сама ложилась ничком и быстро-быстро говорила слова на ацтекском языке. Потом вставала, крестила углы комнаты, велела хозяину дать хороший подзатыльник - сперва ей, потом больному, - после чего удалялась на кухню и там, одна, никому не показывая, готовила припарку, холодную или горячую, смотря по болезни, и накладывала на рану. В уплату за труды получала реал или песету, а то фрукты, сахарные головы, кукурузу, перец или хлопок - смотря что вёз погонщик. Не было больных - всегда находились покупатели на эпасоте, текеските или свежий кориандр; так или иначе, домой она возвращалась с деньгами или товаром. А если клиентура бывала щедра и обильна, покупала сальные свечи, чтобы жечь час-другой вечером, восковые - для Девы Гваделупской, пряжу и шерсть на пояса и юбки, несколько вар холста или ситца и бумажные цветы для картинок со святыми, которыми понемногу увешивала стены своего великолепного дома в Сакоалько.

Промысел Хипилы был проще и легче. В девять утра, два-три дня в неделю, её мог видеть всякий - и многие из читателей этой книги её вспомнят - сидящей у столба на углу Санта-Клары и Такубы. Она расстилала чистейший платок и раскладывала - методично, симметрично - свой товар: травки для промывания глаз, олений рог, камешки из муравейника, гладкие голыши, «оленьи глаза» - семена на амулеты, свежайшие апельсиновые листья, лимонную траву, ромашку, кресс, вербену, маковые головки. А порой её прилавок веселили охапки душистого горошка и белых лилий, наполнявшие запахом всю улицу.

Не проходило и получаса, как её окружали служанки со всей округи, а бывало, и издалека: все знали, что такого выбора, как у этой травницы, нет больше ни у кого.

— Хипила, доброе утро! Что ж тебя вчера не было?

— Ходила в Сан-Анхель, марчантита*, за апельсиновым листом и свежими лимонами…

И правда: в дни, когда Хипила не сидела на углу Санта-Клары, она уходила в селения к востоку от города, где находила свежие травы, душистые цветы и всё прочее, что привыкли у неё спрашивать покупатели.

— Хипила, есть у тебя травка от зубной боли? Барышня Сусанита со вчерашнего дня на стенку лезет: цирюльник ей зуб не выдернул, а обломил, и кусок остался внутри.

— Есть, марчантита, - отвечала Хипила, подавая служанке пучок тёмных мелколистных трав. - Вот эту травку пожуёшь хорошенько зубами, выложишь на ладонь, плеснёшь капельку водки, скатаешь шарик - и залепишь барышне зуб. А сверху - слой чикле, пусть тоже пожуёт. А коли остриё торчит - пусть цирюльник подпилит: на это травы не годятся.

Хипила к лекарству прилагала и рецепт - это был живой справочник, ходячая фармакопея. Не только в своём квартале, но и дальше - в одну сторону до Сан-Косме, в другую до улицы Релох и Санта-Катарины-мученицы - Хипила соперничала с врачами и отбивала у них визиты. Заболел где-то с утра ребёнок? Сеньора немедля кличет служанку: «Беги к травнице - пусть пришлёт корешок для Эмилито, у него животик встал». В другом доме кто-то скатился с лестницы и расшибся: тотчас упрашивают домовладелицу сходить к травнице и передать, что дон Пепе упал с лестницы, что у него четыре шишки на голове, ссадина на локте и правая кисть распухла и не гнётся.

Хипила немедля выдавала: корешок от шишек на голове, травы для питья и тонкие шелковистые листья прикладывать к ободранным местам. А что до вывихнутой кости — это, говорила она, дело хирурга или кузнечного станка.

По пятницам выбор у травницы бывал самый богатый: по четвергам лодки из Чалько привозили ей чудеса Жаркой земли. Народу собиралось столько - не только служанки, но и сеньоры в плащах с бобровым воротником, и дамы в юбках и мантильях, - что порой и за час нельзя было добыть ни травинки. И немудрено: у неё имелись средства от всех известных болезней.

Распродав товар и набив пояс монетами, она позволяла себе передышку: доставала кукурузную лепёшку, тамаль с озёрной рыбкой, зелёные перцы — жгучие как огонь, — щепотку соли и ела так, что любо-дорого. А тем временем подходила публика другого рода. Как все знаменитые врачи, Хипила по меньшей мере раз в неделю давала консультации. Приходили больные — или служанки больных, — и, как мы сейчас увидим, у неё были снадобья от всех недугов, какие есть и какие будут.

— Хипила, - говорила дородная кормилица, усаживаясь на край тротуара рядом с травницей, - что делать с этим дитём: чуть пососёт - и всё молоко срыгивает? Хозяйка велела отдать тебе вот эти реалы, а ты пришли медецину.

— Дам тебе листьев тлапатли. Разомнёшь в руке и тёпленькими приложишь ему к животику.

— Мария, - говорила другая, едва первая отходила со своим пучком тлапатли, - а мне что делать с поясницей? Мочи нет: вчера даже бельё сеньоры маршальши не смогла погладить.