Анна Павлова. «Неумирающий лебедь»
- -
- 100%
- +
Ничего, это ведь только начало, успокаивала себя Аня. Придет и наше время.
По замыслу дирижера оркестра Дриго, дети – гости праздника появлялись на сцене с музыкальными инструментами в руках и должны были играть на них. Но как, если большинство играть попросту не умело?! Дудеть в трубы как попало?
Когда раздавали инструменты, Павлова попыталась взять что-то покрупней, но Дриго, окинув ее взглядом с головы до ног, покачал головой и протянул какую-то трещотку. Испугался, что тоненькая, маленькая девочка попросту не поднимет трубу или у нее недостанет сил дунуть?
Это были не просто дудки или барабаны, их разработали и изготовили в мастерской с учетом тональности, чтобы не получилась какофония звуков. По замыслу Дриго, вступая по очереди, дети дополняли бы игру оркестра. Но сколько ни бились, ничего не получалось, тогда ученикам и ученицам было разрешено играть каждому свое, но не очень громко.
И вдруг потрясение: Клару будет танцевать Стася Белинская! Ей, ученице второго класса, доверили ведущую роль! Конечно, Стася крепче, она хорошо танцует, она премиленькая девочка, но как же?.. Аня не могла поверить, что Стася, которая училась вместе с ней, выбрана, а она сама нет!
В тот вечер Аня долго не могла заснуть, ворочаясь в постели, пока Лена Макарова не зашипела:
– Прекрати крутиться и вздыхать! Услышит Ольга Андреевна, тебя накажут. А с тобой и меня.
Аня затихла, но спать не могла.
Почему Стася? Всего лишь потому, что у нее миленькое личико? Аня вынуждена признать, что Белинская и танцует прекрасно, пожалуй, лучше других. А она сама по-прежнему слаба.
Надо закаляться! – решила Аня.
Если кто-то и заметил, как она тихонько выскользнула из-под одеяла и поспешила из дортуара, то вида не подал. Может, ей требуется выйти по нужде?
В октябре в Петербурге уже холодно, а на каменном полу босые ноги замерзли сразу, но Аня решительно подставила ковш под струю холодной воды, стараясь не шуметь. Обливаться по утрам по пояс мало, чтобы закалиться, ей нужно делать это чаще и с головой.
– Ничего, до утра волосы высохнут, – успокоила она себя, выливая воду на голову.
Только теперь она сообразила, что не взяла полотенце и вытираться будет нечем. Но отступать некуда, потому последовал следующий ковш, а за ним еще один. Вода в трубе уже протекла и была теперь ледяной. Зуб на зуб не попадал.
Аня судорожно пыталась отжать мокрые волосы, когда в умывальной вдруг зажегся свет и раздался возмущенный голос Марии Андреевны:
– Это еще что?! Что ты делаешь?!
От неожиданности Аня еще и уронила полный ковш ледяной воды.
– Я? – Она тряслась от холода, вода текла с нее ручьями, мокрыми были не только волосы, но и ночная рубашка. – З-з… закаляюсь…
Воспитательница метнулась к шкафу, вытащила большое полотенце и поспешно закутала мокрую девочку, подхватила Аню на руки и понесла в дортуар к печке.
Разбуженные шумом девочки сонно интересовались, что случилось.
– Павлова промокла.
– Как она могла промокнуть? – удивилась Вера Трефилова.
– Нечаянно! – строго и раздельно произнесла воспитательница, пресекая любые расспросы. – Ложитесь спать, ничего страшного.
Утро Аня встретила в лазарете. Обливание ледяной водой даром пройти не могло.
Зайдя проведать, Мария Андреевна холодно произнесла:
– Я не спрашиваю, зачем ты это сделала, но хочу, чтобы поняла: если впредь будешь делать подобные вещи, то не только не станешь балериной, но и до сцены не доживешь! И едва ли тебе кто-то доверит серьезную роль, зная, что ты можешь так глупо сорвать выступление.
Заглянувшая на следующий день Вера Трефилова сообщила, что воспитательнице вынесли выговор за недосмотр за ученицей.
Результат внеурочной закалки получился сокрушительным – и сама пропустила спектакль, вернее, сидела за кулисами, с завистью наблюдая, как танцуют другие, и Марию Андреевну подвела. Аня тихо лила слезы, никому не жалуясь. Да и на что жаловаться, если сама виновата? Но она же хотела как лучше, хотела стать закаленной, крепкой, чтобы тоже доверяли большие роли.
– Швабра! – кто-то бросил вслед Павловой это прозвище явно сгоряча, Марию Андреевну хоть и называли как всех «жабой», но любили, и Ане не сразу простили наказание, полученное воспитательницей.
Как объяснить, что вовсе не думала о воспитательнице, когда обливалась водой?
Стася Белинская, услышав такое заявление Ани, фыркнула:
– Вот именно, не думала! Думаешь только о себе, своем успехе. Ты так и Екатерину Оттовну подвести сможешь.
Это было совсем обидно, тем более после успешного спектакля хорошо станцевавшую Стасю Белинскую государь не просто пригласил за свой стол, но и усадил на колено, расспрашивая о трудности танца. Павлова просто разрыдалась, ей так хотелось быть на месте Стаси, судьба казалась несправедливо безжалостной!
Горькие слезы тоненькой девочки заметил Великий князь Владимир Александрович, брат царя и покровитель балета. Подозвал к себе, попытался усадить на свое колено, тоже стал расспрашивать, но не о танце, а о причине слез. Лучше бы не спрашивал!
Для кого-то премьера «Щелкунчика» была триумфом, а для маленькой Ани обернулась настоящим горем – и танцевать не получилось, и унижение пережила, и другие из-за нее пострадали.
Это был поистине «последний чай» императорской семьи в училище.
В следующем году государь стал болеть – сказалась травма, перенесенная во время крушения императорского поезда в Борках, доктора требовали больше отдыхать, чаще выезжать на воды, а в 1894 году здоровье Александра III пошатнулось окончательно. Еще летом он старался вести обычный образ жизни, а осенью его не стало. Огромный, сильный человек, разгибавший руками подковы, умер от болезни почек в октябре.
Россия замерла в трауре.
Санкт-Петербург в черном, траурным крепом занавешены фонари, черные полотнища свисали из окон, дамы притушили цвет своих нарядов, не слышна музыка, отменены спектакли театров… В день, когда из крымской Ливадии привезли тело скончавшегося государя, весь Петербург высыпал на Невский – провожать его в последний путь.
И вдруг известие, в которое не сразу поверили: траур будет прерван на один день, чтобы состоялось венчание нового государя Николая II Александровича с принцессой Алисой Гессенской. Венчание во время траура? Неужели нельзя подождать до окончания траурного года?
Венчание прошло в соборе Зимнего, свадебных торжеств не было. Но все равно осудили, в первую очередь новую императрицу, мол, появилась в Петербурге вслед за гробом, словно сама смерть принесла. Пророчили из-за этого большие беды. Говорили, что не зря «эту немку» так не любит вдовствующая государыня Мария Федоровна, что государь под каблуком у молодой жены…
А еще в театре … злорадствовали по поводу Кшесинской, мол, для нее закончилось покровительство, государыня не позволит привечать ту, которая могла составить ей соперничество! Казалось, карьера Матильды Феликсовны погублена, многие сторонники и даже поклонники Кшесинской переметнулись на сторону Преображенской.
Аня была в среднем классе и понимала далеко не все, что происходило за кулисами театра и в училище, но не заметить такой смены интересов не могла. Однажды она громко поспорила с Любой Петипа, которая терпеть не могла Матильду Кшесинскую. Девочки разделились, но теперь у сторонниц Преображенской был явный перевес.
И тут Кшесинская доказала, что похоронили ее рано. Сначала прима уехала на пару месяцев танцевать в Монте-Карло, мотивируя это нежеланием терять форму из-за отсутствия спектаклей в Мариинском. Оттуда перебралась в Варшаву танцевать с отцом и сестрой. Люба Петипа ехидно кривила губы:
– Не вернется. Удрала, поджав хвост. Не зря папа ее не любит.
Но Кшесинская не просто вернулась, а принялась репетировать! Она упорно добивалась от Мариуса Ивановича восстановления балета «Эсмеральда», в котором желала танцевать заглавную партию. И снова всезнайка Люба хваталась за голову и закатывала глаза:
– Ах, боже мой! Ну какая Эсмеральда?! Ей бы в кордебалете удержаться.
Покровительство Кшесинской со стороны государя если и было, то незаметное, а вот Великие князья Владимир Александрович, Сергей Михайлович и Андрей Владимирович свою балетную зазнобу не забыли. Кшесинская добилась даже участия в коронационных спектаклях в Москве.
– Ее туда и переведут! Будет танцевать в Большом в Москве. Поделом! – пообещала Люба Петипа и снова ошиблась.
Кшесинская добилась роли в коронационном спектакле, для чего пришлось сочинять отдельную музыку и ставить отдельный танец, но в Москве не осталась. Ее место в Мариинском театре, и уступать это место Матильда Феликсовна никому не желала. Она осталась примой-ассолютой и по-прежнему диктовала свои условия директору театра, заставляя замолкать злые языки.
– Мамочка, она права – для артистки не должно существовать ничего, кроме танца! – блестя глазами, убеждала Аня Любовь Федоровну. Та не возражала, хотя, как и все, была наслышана о покровительстве Кшесинской со стороны Романовых.
Аня понимала мамино молчание и горячилась еще больше:
– Мамочка, она действительно прекрасно танцует! Она первая после Леньяни сделала эти самые тридцать два фуэте. Никто больше не может, только она и Леньяни.
– Это так важно для балерины?
– Тридцать два фуэте? Возможно, нет, но Матильда Феликсовна сумела доказать, что русские балерины не хуже итальянских. А я докажу, что лучше, во много раз лучше! Вот увидишь – докажу! И меня будут называть первой Павловой, а не второй.
Да, в этом Кшесинская тоже могла показать пример Ане. Если в театре или училище уже бывала девушка с такой же фамилией, то младшую называли второй. Одна Павлова была, потому Аня стала Павловой-второй. Но ведь и Матильда была Кшесинской-второй, у нее танцевала старшая сестра, причем считалась красавицей и была корифейкой. Превзойти сестру трудней, чем чужую девушку, Аня не сомневалась, что превзойдет и станет единственной Павловой!
Пожалуй, только сестер Петипа не звали по номерам, они так и были Машей, Верой, Любой и Надей. Это тоже придавало важности Любе Петипа.
С трауром или без время катилось вперед. За траурной осенью последовала тихая, скучная зима, потом весна, когда и выпуск ничем особенным отмечен не был. Их отпустили на каникулы и даже позволили пожить дома, тысячу раз напомнив, чтобы не оставляли ни единого дня без экзерсиса.
Дома, увидев, как Нюрочка истязает себя у длинной палки, прибитой к стене, бабушка плакала:
– Да зачем он и нужен ваш балет, так дитя мучить!
– Это экзерсис. Если заниматься каждый день, то тело привыкает и выполняет все движения легко.
Аня уже встала на пуанты, которые ей совершенно не нравились.
У изящной атласной туфельки жесткий носок, куда вставлен картон, набита пропитанная клеем вата и еще много что. Это нужно для опоры пальцам. Стоять очень больно, но без этого никак.
Младшие ученицы танцевали в мягкой обуви, в средних классах уже выдавали пуанты, а старшим эта красота и боль обязательны. Пуанты страшно уродуют пальцы ног, они быстро приходят в негодность, атлас обтрепывается, бывают спектакли, когда и по две пары стирают, те самые тридцать два фуэте (со временем стали делать много больше и серьезно усложнять сами обороты) «съедают» носок пуанты до гипса.
Все так, но самое неприятное не это – пуанты обувь шумная, жесткий каркас просто грохочет.
– Как медная кастрюля! – ужаснулась бабушка, услышав топот внучки.
– А ведь ты права, – рассмеялась Аня.
Она и сама не раз задумывалась, что слышат зрители в первых рядах и как сделать, чтобы пуанты не громыхали. Сколько ни думала, ничего, кроме удаления жесткого картона, не придумала. Но стоять просто на пальцах невозможно.
Неожиданно подсказала мама:
– А если вместо гипса насыпать песок?
– Он будет высыпаться через швы, но я придумаю что-то похожее.
Расту, я расту!
Аня переходила в старший класс – к Павлу Андреевичу Гердту, тому самому, что танцевал принца Дезире в столь впечатлившем ее спектакле «Спящая красавица».
Гердт много танцевал сам и учил уже не просто технике, но ролям. В старших классах девочки вставали на пуанты, и Аня предвидела проблемы.
Любовь Федоровна разглядывала странные балетные туфельки дочери, в которых той предстояло отныне танцевать.
– Нюрочка, как же можно? В них не только танцевать – ходить неудобно!
– Мамочка, ходить и впрямь неудобно, но вот фуэте крутить без такого носка невозможно.
– Что такое фуэте?
Приходилось объяснять, что обороты вокруг себя, стоя на пальцах одной ноги, это и есть фуэте. Чем больше их делаешь, тем выше техника.
– Как это – встать на пальчики одной ноги, да еще и поворачиваться? Но это невозможно!
– Возможно, мамочка, Леньяни вон тридцать два оборота делает. И Матильда Кшесинская тоже.
– А партнер вокруг бегает?
– Не-ет… Нужно подняться на пальцы и поворачиваться, помогая себе второй ногой в воздухе.
– Не представляю!
К сожалению, показать Аня не могла, для фуэте нужно не просто стоять на пуантах, но и много тренироваться, чтобы удерживать равновесие. Из российских балерин это удавалось только Кшесинской. Но ни Леньяни, ни она секрет не раскрывали.
– Знаешь, сколько раз все падают, пока не получится хотя бы десяток оборотов! А они тридцать два крутят, а могут и больше.
– Так в чем секрет?
– Не знаю, мамочка, но я обязательно узнаю и научусь!
– Может, подсмотреть? Или подкупить кого?
Аня нахмурилась. Ей совсем не нравился такой способ обучения.
– Нет, я сама научусь. Но сначала надо вообще на пуанты встать. Знаешь, Павел Андреевич заставляет танцевать на полупальцах или вообще без обуви в одном трико.
– Зачем?
– Говорит, чтобы ноги крепче были. Пальцы. Тальони танцевала без твердого носка и выглядела очень легкой.
– И тридцать два этих фуэте крутила?
– Нет, мамочка! – рассмеялась Аня. – Фуэте придумали недавно. У нас первой показали итальянки, а теперь Кшесинская научилась. Ничего, скоро и мы научимся.
– Дай-то бог…
Аня снова и снова рассматривала свои ступни. Ноги ее гордость и беда. Форма прекрасная, узкая щиколотка хороша, мышцы рельефны, но в меру, сами ноги длинны. Но то, что издали смотрится прекрасно, доставляет много неудобств.
Любовь Федоровна не понимала:
– Чем же не хороши твои ножки, Нюрочка? По мне так лучше некуда.
Пальцы. Смотри, мамочка, у других большой и средний одинаковы или средний даже чуть больше. Но он легко сгибается в фаланге, и пальцы встают вровень. На них удобно стоять. А у меня пальцы длинные, особенно большой.
– А подогнуть его нельзя?
– Нет, мамочка, он просто сломается.
– Так что ж, тебе нельзя танцевать?
– Можно, только это больней, чем другим, и ноги нужно тренировать, чтобы пальцы были сильными-сильными.
Любовь Федоровна только вздохнула – сама Нюрочка словно былинка, куда уж тут сильные ноги тренировать…
А Аня не стала говорить маме, что невозможность танцевать на пуантах означает невозможность крутить фуэте или просто прыгать на носках, что это почти наверняка место «у воды», поскольку в театре победила техничность, итальянские актрисы вытеснили воздушность Истоминой или Тальони, теперь без умения выполнять эффектные па в главных ролях не выпустят.
– Я справлюсь, у меня будут очень сильные ноги! Такие сильные, чтобы целый спектакль не опускаться с пуантов!
Забегая вперед, можно сказать, что справилась. Анна Павлова знаменита своим умением «жить на пуантах», причем это выглядело так, словно не стоило ей никаких усилий. Но технически сложные па она все равно не любила и фуэте не крутила, считая, что демонстрация техники отвлекает зрителя от самого танца. Техника не должна быть видна, и даже если она блестящая, блистать ею не стоит.
Они присутствовали на репетициях ведущих артистов в зале, тихонько затаившись на небольших диванчиках у стен. Это не было нарушением правил, требовали только не шуметь, чтобы не мешать. А репетировали-то!.. Обожаемый всем училищем Павел Андреевич Гердт с примами – то Леньяни, то Кшесинской, то Преображенской.
В такие минуты казалось, что у Павловой оставались одни глаза, она вся превращалась в слух и внимание, впитывала каждое движение танцоров, как хорошая губка воду. Но замеченное, подхваченное у тоненькой девочки не уходило в песок.
– Павел Андреевич, откуда такое чудо? – прошептала Леньяни.
– Моя ученица. Удивительная девочка.
– А как техника?
Гердт нахмурился:
– Для нее не это главное. В Павловой есть что-то, что выше техники – природная грация. Ей не нужны сложности, без того очарует.
– Ноги хороши, – кивнула Леньяни. – Но с таким подъемом держать ногу трудней, я знаю.
Пьерина Осиповна была права – ноги Павловой всегда были ее достоинством и проблемой, но она справилась.
Гердт не стал рассказывать, что только вчера работал с Павловой отдельно для того, чтобы отвлечь от грустных мыслей. Пальцы пока еще не выдерживали прыжки, и Аня чуть не плакала, без конца повторяя и повторяя неудавшийся пассаж. Ноги уже стерты в кровь, каждое движение приносило сильную боль и разочарование, но она не сдавалась.
Это увидел случайно заглянувший в репетиционный зал Гердт. На мгновение задумался, что-то прикидывая, и вдруг позвал ученицу к себе:
– Аннушка, техника не все и иногда не главное, хотя очень нужна и важна. Но технике можно в конце концов научиться.
– Я научусь, – стараясь не разреветься, обещала Павлова.
Учитель улыбнулся:
– С вашим упорством? Не сомневаюсь. Только ноги не погубите, пожалуйста. А пока я хочу показать вам кое-что из прежнего.
Он подошел к концертмейстеру и что-то тихо напел. Тот кивнул, пробежался пальцами по клавишам, попробовал несколько аккордов…
– Аннушка, в балете «Наяда и рыбак» Ундину когда-то танцевала великая Гризи. Вы не хотите попробовать ее танец с тенью?
– Что?
Гердт объяснил суть: Ундина, влюбленная в земного юношу, заманивает ее возлюбленного в воду и сама принимает ее облик, но при этом становится смертной. Не понимая, что с ней происходит, и видя собственную тень, Ундина решает, что это соперница, и пытается попросту оторваться от собственной тени.
Аня пришла в восторг от возможности станцевать все это!
Встреча с собственной тенью для той, которая еще вчера вообще была невидима…
Гердт показывал движения, аккомпаниатор наигрывал мелодию, а Павлова уже жила тем, что должна танцевать. Павел Андреевич не ошибся – лучшей Ундины и желать нельзя! Замерли все в репетиционном зале, притихли сидевшие на диванах и стоявшие у палки – Павлова играла со своей воображаемой тенью. То, как она вообще замечала, что от ноги по полу что-то тянется, как замирала, потом пыталась убежать, оторваться, прыгая, ведь только в прыжке тень на мгновение отставала, – заставляло невольных зрителей забывать обо всем остальном.
– Прекрасно, Аннушка! Вот ваша сильная сторона – жить ролью, а не показывать разные трюки. Вот это и запомните.
Он так и обучал Павлову:
– Для выразительности вовсе не нужны акробатические умения, важнее грация, ей не научишься. А вам дарована Богом. Цените это.
– Но мы столько лет учимся сложным па.
– Нужно иметь хорошую технику, чтобы ее можно было показать. Нужно иметь прекрасную технику, чтобы уметь ее скрыть. Но нужно блестяще владеть техникой танца, чтобы вообще о ней забыть. Когда вы забудете – сможете танцевать так, как душа пожелает и что пожелает. Только не старайтесь ставить владение разными приемами на первое место, ваша сила в выразительности.
Мудрый танцор был прав, Павлова научилась всему, но использовала только то, что ей в данный момент требовалось. Это было ее сильной стороной.
Выпускной…
Ради этого спектакля, ради того, чтобы показать себя перед императорской семьей в лучшем виде, ученицы трудились столько лет. Если не заметят, не пригласят в Мариинский, в крайнем случае, не отправят в Большой театр в Москву, то куда деваться – непонятно. Конечно, выпускницы без работы не оставались, но каждая мечтала о главных ролях и аплодисментах именно ей, а не топтании на месте «у воды». Их всех определяли в кордебалет, это правило, но при этом одни получали возможность танцевать в па-де-де или па-де-труа, а другие действительно вставали в последний ряд кордебалета.
Как легенду из уст в уста передавали рассказ о том, как Матильду Кшесинскую на выпускном спектакле заметил сам император (предыдущий) и даже усадил ее рядом с наследником. Конечно, история была раздута донельзя, болтали, что у Кшесинской случился роман с наследником, а ныне императором, что после того и началось ее восхождение…
Девочки не вытерпели и однажды открыто поинтересовались у Екатерины Оттовны. Вазем такие разговоры терпеть не могла, но ответила:
– Вы знаете мое отношение к Матильде Феликсовне, я его не скрываю. Не одобряла и никогда не смогу оправдать ее склонность к использованию покровительства императорской семьи, любовь к богатым подаркам и стремление идти напролом, но признаю ее талант и трудолюбие. Матильда Феликсовна заслуживает аплодисменты, которые получает.
Поклонницы Ольги Преображенской оскорбленно поджали губы, а кто-то из сторонниц Кшесинской запальчиво поддержал похвалу:
– Конечно, она и саму Леньяни сумела выставить вон!
Павлова услышала, как Вазем пробурчала себе под нос:
– Еще бы! С помощью такого покровительства…
Павлова была в числе поклонниц Кшесинской, ей нравилась легкость, с которой прима делала все – танцевала, кокетничала, приказывала, блистала. Ольга Преображенская, возможно, не менее талантлива и с прекрасной техникой, но до уверенности Матильды Феликсовны ей далеко. Гердт однажды сказал, что неуверенной балерина может быть только пока не вышла на сцену, а когда танцует, все должно отступить на задний план. Любую неуверенность зрители почувствуют, это испортит впечатление от танца.
– Если даже не знаете, что именно танцевать в следующую минуту, или не готовы выполнить требуемое па, просто танцуйте то, что подсказывает музыка. Это лучше, чем запинаться.
Именно таковой была Кшесинская, при выдающемся трудолюбии (будучи примой, она брала уроки у Чекетти и Йогансона и каждый день подолгу простаивала у палки) она делала все, чтобы именно труда в ее танце и не было видно. Казалось, Матильде Феликсовне любое па дается легко, хотя все знали, сколько синяков было набито, пока она не поняла секрет знаменитых тридцати двух фуэте, которые раньше выполняла только Леньяни.
А еще Ане нравилось, что Кшесинская старается отвоевать сцену у итальянок для российских балерин. Правильно, ни к чему приглашать чужих прим, разве мало своих талантливых балерин?
Выпускной спектакль всегда готовили особенно тщательно, так было и в этот раз.
Павел Андреевич Гердт принял гениальное решение, чтобы продемонстрировать таланты своих учениц, которых выпускал из училища. Ставка делалась на троих – Станиславу Белинскую, Любовь Петипа (Петипа-3) и Анну Павлову (Павлову-2, одна Павлова в балете уже служила, хотя больших успехов не демонстрировала). Для этого он не стал выбирать один балет или даже заказывать музыку нового, а просто составил целый спектакль из кусочков других балетов.
Вставки па и даже больших сцен из чужих спектаклей, как и их безжалостная переделка не только не считались плагиатом, но и приветствовались, удачные находки мгновенно тиражировались и заполняли давно известные и новые спектакли.
Так поступил и Павел Андреевич – он скомпоновал разные па из балетов Пуни, чтобы музыка была в одном стиле. В этом спектакле-картинке было все, что полагалось, – молодой граф с бедным другом, старый дворецкий с молоденькой очаровательной дочерью, баронесса с подругами, гувернантка, крестьяне и крестьянки и много-много разных танцев, позволяющих продемонстрировать технику выпускников и их готовность танцевать партии в уже идущих на сцене балетах. Название у спектакля тоже незатейливое – «Мнимые дриады».
Роль дочери дворецкого Гердт, не раздумывая, отдал Павловой. Аня поняла, что это ее звездный час, первый из большой-большой череды.
Матильда Кшесинская очаровала своим танцем девять лет назад, с тех пор многое изменилось: Мариус Иванович Петипа сдал свои позиции, хотя еще готовил спектакли и оставался самым большим авторитетом в российском балете, нынешний император Николай II балетом увлекался мало, его дядя Великий князь Владимир Александрович, всегдашний покровитель балетной труппы Мариинки и училища заодно, все больше времени проводил за границей на отдыхе или лечении, и хотя интерес к балетным спектаклям не снизился, залы были полны восторженных почитателей, пробиться на сцену новеньким становилось с каждым годом трудней.
Императорскую чету на выпускной спектакль ждали с нетерпением.