Елизавета. Любовь Королевы-девственницы

– Королевы не женятся на ком попало!

– Королевы, леди, вообще не женятся! – возразил виновник спора. – Они выходят замуж.

Елизавета густо покраснела от своей оплошности, но фыркнула еще громче:

– Умные не выходят! Я вот никогда не выйду замуж!

– Но вы и не королева…

Так хотелось запустить чем-нибудь в самоуверенного красавчика!..

Прошли годы, многое изменилось в жизни, Елизавета давно забыла тот спор и свои слова. Дадли теперь ближе к трону, чем она сама.

И вдруг это письмо!.. Король писал, словно извиняясь:

«Я не могу делать различия между двумя сестрами, если называть незаконнорожденной Марию, то нужно сделать это и в отношении Вас также. Понимаю, что это неприятно и даже оскорбительно, но Вы должны меня понять».

Разум понимал, что это не его придумка, что все правильно, но сердце отказывалось принимать новое унижение. Она снова незаконнорожденная и просто леди Елизавета! Елизавета прекрасно знала, что сам трон ей практически недоступен, перед ней есть Эдуард и Мария, но в сердце всколыхнулась старая обида на всех – на мать, так легко превратившую ее судьбу в ад, на отца, не думавшего о дочери ради своих желаний, на младшего брата, который в угоду королевскому спокойствию снова приносил ее в жертву… Наконец, на саму судьбу, то и дело бросавшую ее на колени!

Кроме того, было очень обидно, что их с Марией место займет мало кому известная Джейн. Никчемная девица станет наследницей?! Конечно, Эдуард еще молод и у него будут свои дети, но все же… Теперь при дворе они с Марией должны будут кланяться дурнушке Джейн?! Елизавета вдруг вспомнила, как радовался Эдуард, когда сообщал о решении отца признать ее законной наследницей, пусть третьей по счету, но не незаконнорожденной, а просто принцессой! Кто тогда мог подумать, что Эдуард способен все ввергнуть в прах?

Интересно, а как Мария? Неужели не переживает из-за смены своего статуса?

Конечно, переживала, возможно, даже больше Елизаветы, ведь она была следующей в завещании отца после весьма слабого здоровьем Эдуарда. Юный король страдал болезнью легких, он все время кашлял, и было понятно, что долго не протянет.

Католики Англии сплотились вокруг Марии, ожидая лишь часа, чтобы выступить за нее. Понимая это, герцог Нортумберлендский предпринимал все более решительные и опасные шаги. Он спешно женил своего сына Гилберта на Джейн Грей невзирая на несогласие девушки, словно предчувствовавшей, что такое замужество и все, что вокруг нее замышлялось, ни к чему хорошему не приведет.

Джеймс Дадли герцог Нортумберлендский действительно почувствовал, что настал его час, он поставил на карту все – не просто честь и свободу, но даже саму жизнь. Он рискнул!

Как и следовало ожидать, король Эдуард долго не прожил, туберкулез лечить врачи не умели. Бедный мальчик страдал в одиночестве, но умирал в полной уверенности, что выполнил главную свою задачу – не допустил воцарения католички Марии!

В Хэтфилд примчался гонец из Уайт-холла со срочным известием. У Елизаветы все оборвалось внутри: неужели?! Но молодой, забрызганный грязью, страшно уставший от бешеной скачки человек выдохнул:

– Вам письмо…

И она чуть успокоилась. Будь это сообщение о смерти короля, посланец вел бы себя иначе.

Гонец подал ей письмо, приблизившись при этом чуть больше, чем позволяли правила приличия. Хотя замечать эту ошибку, кроме самой Елизаветы, было некому, в комнате находилась только верная Кэтрин Эшли.

– Есть еще послание…

Голос гонца тих настолько, чтобы его смогла услышать Елизавета, но никто больше. Она едва заметно кивнула, сломала печать герцога Нортумберлендского и, широким жестом развернув письмо, прочла:

«Его Величество тяжело болен. Вашему Высочеству надлежит прибыть со всей поспешностью».

На мгновение, всего на мгновение Елизавета замерла. Почему пишет не сам Эдуард, а герцог, доверять которому у нее нет никаких оснований? Но что еще хочет сообщить ей посланец?

– Пойдемте, я напишу ответ…

Это способ поговорить с гонцом наедине. Тот понял, согласно кивнул:

– Да, Ваше Высочество…

Только теперь Елизавета вдруг сообразила, что и герцог назвал ее в письме Высочеством. И это Нортумберлендский, который очень постарался, чтобы Эдуард признал их с Марией незаконнорожденными и отдал право первенства вслед за собой тощей Джейн Грей, невесте Гилберта, младшего сына самого герцога! Гилберта Дадли Елизавета знала плохо, но откровенно недолюбливала. Какой разительный контраст с его братом Робертом! Насколько младший недотепа и увалень, настолько Роберт Дадли красавчик и умница. Вспоминая о Роберте – приятеле Эдуарда по детским играм – Елизавета всегда жалела, что он уже женат.

Но сейчас даже об этом сыне герцога Нортумберлендского она не вспомнила, не до красавчика Роберта, свою шкуру спасти бы. Елизавета нутром почуяла опасность! В ней все насторожилось словно у кошки, готовой либо к прыжку на мышь, либо к бегству, если вместо мыши окажется здоровенный пес.

Едва переступив порог ее комнаты для занятий и прикрыв дверь, гонец достал из-за пазухи еще один свиток:

– Это Вам, миледи…

Вместо печати просто оттиск чего-то невразумительного. Автор осторожен… Взламывая сургуч, Елизавета внимательно смотрела не на письмо, а на его подателя. Гонец стоял, как ни в чем не бывало. Хотелось спросить, от кого, но пока промолчала.

«Король умер. Не спешите…»

И вензель – замысловато переплетенные буквы W и S. Никто при дворе не пользовался таким вензелем, потому что Елизавета придумала его сама, это были инициалы Уильяма Сесила, секретаря герцога. Однажды, забавляясь, девочка Бесс переплела две буквы именно так, и Сесил забрал себе образец, сказав, что когда-нибудь обязательно воспользуется рисунком в качестве монограммы. Пока не воспользовался…

И снова Елизавета внимательно разглядывала гонца. От кого он? А что если Сесил заодно с герцогом? Но ей больше не на кого положиться.

– Миледи, сожгите…

Она еще раз пригляделась к письму и вдруг чуть улыбнулась: сомневаться не стоило, Сесил просто дописал свое послание на том самом листе, что она давным-давно разрисовала! Гонец прав, как ни жаль, а рисунок полетел в огонь камина.

– Передайте герцогу, что я очень больна… Но как только смогу, непременно поспешу в Уайт-холл. Я даже писать не в состоянии, вы же видите?

– Да, миледи, я так и передам. Желаю Вам выздоровления, миледи…

Он уже развернулся к двери, когда Елизавета все же не выдержала:

– Когда?..

Не оборачиваясь, гонец произнес: «Вчера», – и вышел вон.

Прислушиваясь к его удаляющимся шагам, Елизавета разрыдалась. Умер ее любимый братик Эдуард, а она даже не может съездить проститься без риска снова оказаться в Тауэре! Так в слезах свою подопечную и застала Кэт Эшли.

– Что случилось?! Почему Вы плачете?!

Прошептав: «Эдуард умер», – Елизавета громко объявила:

– Я больна! Кэт, я так больна, что не смогу встать с постели в ближайшие несколько недель! Помоги мне добраться до спальни.

Эшли не из тех, кого можно так легко обмануть, тем более свою дорогую Бесс она знала прекрасно, а потому действительно обхватила за талию и завопила на весь дворец:

– Помогите, Ее Высочество плохо себя чувствует! Пока не успели подбежать служанки, Кэт предупредила:

– Никому не говорите о полученном письме…

– Что я, дура?! Кэт, придумай мне болезнь на пару недель. Эдуард… – Елизавета залилась слезами, как бы ни была она зла на брата, принцесса все же любила его.

Елизавета действительно провалялась в постели, где ее и застало известие о смене власти в Лондоне. Сестра Мария, также предупрежденная Уильямом Сесилом, смогла избежать ловушки герцога Нортумберлендского и даже сбросить с трона просидевшую на нем всего девять дней Джейн Грей с ее супругом Гилбертом Дадли. Вместе с незадачливой девятидневной королевой в Тауэре оказались и все Дадли: сам герцог Нортумберлендский и его сыновья – не успевший вкусить королевской власти Гилберт и красавчик Роберт.

Лежа в постели без дела, Елизавета поневоле вспомнила о семействе Дадли. Дед нынешнего герцога (хотя он уже не герцог!) Джеймс Дадли был обвинен во взяточничестве еще при восшествии на престол ее отца Генриха VIII. У Дадли не было ни малейшей капли королевской крови, и все же они умудрились не только вернуться ко двору, но и встать очень близко к престолу. Но время все расставило по своим местам, теперь Дадли уже Уайтхолла не видать! Мария, говорят, скрипела зубами, услышав, что их с Елизаветой снова назвали незаконнорожденными, поэтому попытки посадить на трон дурнушку Джейн никому не простит!

Саму Елизавету это трогало мало, кто бы ни оказался на престоле, она все равно оставалась в тени. Хорошо бы им вообще забыть о существовании Елизаветы Тюдор…

Неожиданно девушка почувствовала, как внутри поднимается протест. Если на трон могла сесть эта бесцветная никчемная Джейн (в глубине души Елизавета знала, что неправа, бесцветной и никчемной Джейн отнюдь не была, разве что излишне послушной родительской воле), то почему должна оставаться в тени она сама?! А Мария чем лучше?! С ее матерью отец тоже развелся! Хотя против Марии Елизавета не возражала, та все же была старшей из дочерей. Но Джейн!..

Теперь этой дурехе отрубят голову… Поделом, не садись на чужое место! И все же ей жаль кузину… Елизавета так и сказала Кэт, коротавшей время с ней рядом.

– Ваше Высочество, если бы не сэр Уильям, они бы Вас не пожалели!

– Про сэра Уильяма забудь! Мало ли что еще случится в нашей жизни. Если он сам не пожелал подписываться, значит, чего-то опасается.

– Уже забыла, – согласилась Кэт. – Если мне кого и жаль во всей этой заварухе, так это вас и еще красавчика Роберта Дадли…

– Ты думаешь, он не виноват? – в глазах Елизаветы мелькнула надежда.

– Конечно, виноват! Не мог же он стоять в стороне, когда брат садился на трон! Но все равно жаль… Отрубят такую красивую голову…

– Ты думаешь, отрубят?

– Ну, не сожгут же!

– Господь с тобой! – перекрестилась Елизавета.

Они не подозревали, что довольно скоро Елизавете придется встретиться с Робертом Дадли при весьма неприятных обстоятельствах…

Королевой Англии стала Мария Тюдор, ярая католичка, мечтающая вернуть страну в лоно римской церкви. Ей досталось весьма незавидное наследство – разоренная смутами и неурожаями страна, недовольный народ, надежды которого следовало немедленно оправдать, полный Тауэр преступников очень высокого ранга, казни которых ожидали ее сторонники, и отсутствие мужа, на которого новая королева могла опереться. Мария Тюдор была немолода, если не сказать больше, не слишком красива и неискушенна в искусстве нравиться мужчинам. Жениться на такой можно было только ради короны.

Но как раз этого – вручения кому-либо власти над страной – Мария желала меньше всего. Нет, она очень хотела замуж, хотела родить сына – будущего короля Англии, но для этого муж должен быть равным по статусу, а не как у глупышки Джейн сын герцога! Равные по положению были только на континенте, но среди них ни единого равного по возрасту! А ведь время не терпело, Мария подходила к сорокалетнему рубежу, и затянувшееся девичество грозило оставить Англию вообще без наследника.

Едва вступив на престол, королева сразу озаботилась собственным замужеством.

Это на некоторое время отвлекло внимание королевы от сестры, и Елизавета получила передышку. Но ко двору ее все равно позвали, причем без возможности отказаться.

Вот уж чего Елизавете хотелось меньше всего, так это становиться первой леди при дворе своей сестрицы Марии! Она была таковой у брата, пока тот вдруг не решил отказаться от чести родства с ней, и уже тогда с тоской наблюдала, как блестящий двор короля Генриха превращается в свое жалкое подобие. А что будет у Марии? Эта святоша, пожалуй, запретит и танцы, с нее станется. Мария сама не любит предаваться веселью и других не станет поощрять.

Но ехать пришлось, а перед тем пришлось и пересмотреть свой гардероб. Со вздохом Елизавета откладывала в сторону самые яркие и необычные наряды, слишком открытые и вольные. Кэт и Парри прикидывали, что можно изменить, чтобы они стали чуть скромнее.

– Когда стану королевой, у меня не будет ни унылых нарядов, ни запретов на веселье!

Прислушавшись к ворчанию Бесс, Кэт и Парри переглянулись, неужели она до сих пор мечтает стать королевой?! Уж конечно, Мария Тюдор поспешит выйти замуж и родить ребенка, может, не одного. Даже если этого не случится, то все равно королева обладает довольно крепким здоровьем, это не король Эдуард, которого с детства мучили кашель и боли в груди…

– Мечтаете стать королевой. Ваше Высочество?

Елизавета, разглядывая на вытянутых руках бледнозеленое, почти белое платье, богато расшитое маленькими жемчужинками, вздохнула:

– Да нет… нет!

Платье полетело в сторону, и было непонятно, к чему относилось это «нет», к мечтам или к наряду.

Если у Елизаветы и были мечты о престоле, то при дворе Марии Тюдор они напрочь рассеялись.

Ехавшая короноваться Мария пожелала, чтобы Елизавета была в ее свите. Ничего удивительного, так полагалось по дворцовому этикету, если бы старшая сестра всячески не подчеркивала ущербность младшей. При любой возможности Мария норовила напомнить, что Анна Болейн, скорее всего, родила дочь от придворного музыкантишки, а не от короля Генриха. Елизавета злилась: к чему тогда приближать ее ко двору?! Это было особым способом унижения – держать при себе и постоянно напоминать об ущербности происхождения. Одного взгляда на младшую из сестер было достаточно, чтобы понять, что она дочь Генриха: те же мочки ушей, почти сросшиеся со щеками, тот же чуть с горбинкой нос, губы, нижняя более пухлая, чем верхняя… но, главное, нрав! Елизавета куда больше походила характером на отца, чем Мария, повторившая свою мать.

Но какое все это имело значение, если она всего лишь леди Елизавета и ехала позади вступающей на престол Марии в ее свите?

Мария очень постаралась, чтобы въезд в Лондон выглядел весьма эффектно. Любившая, как все испанцы, яркие красные цвета, она и теперь была одета в пурпурный бархатный костюм с немыслимым количеством жемчужин и драгоценных камней на обшлагах, лифе, головном уборе и особенно длиннющем шлейфе, который, перекинув через плечо, вез за новой королевой сэр Энтони Броун.

У Елизаветы в тот августовский день свело скулы от вынужденной улыбки, но своих мыслей она никому не выдала. Не скажешь же герцогине Норфолк или маркизе Эксетер, ехавшим рядом, что такое обилие драгоценностей лишь подчеркивает отнюдь не юный возраст королевы… Завидовала ли младшая сестра старшей? Об этом никто не знал, Елизавета своих чувств не показывала. Возможно, назови Мария в первый же день своего нового положения Елизавету сестрой, между ними сложились бы прекрасные отношения. Но Мария Тюдор пожелала полного триумфа, а потому дочь «шлюхи Анны Болейн» должна сопровождать ее лишь как досадное недоразумение, оставленное любвеобильным отцом.

Елизавета смотрела на сияющую, раскрасневшуюся от возбуждения Марию и пыталась понять, что не так. Нет, королева, безусловно, хороша, но она не была краше всех! Платье Марии старательно прятало все ее женские прелести. Почему? Хочет казаться скромницей? Нет, пожалуй, просто нечего показывать! – вдруг осознала Елизавета. Оглянувшись на близких к королеве дам, девушка мысленно злорадно ухмыльнулась, этим страдали и они тоже. Значит, чтобы вечером выглядеть более эффектно, чем Мария, достаточно просто продемонстрировать свою нежную кожу на шее вместо дряблой у сестры, и оттенить цвет лица, чего королева себе позволить не может, чтобы не подчеркнуть появившиеся морщинки. Это не так уж сложно, Елизавете есть что показать. И пусть остальные святоши вырядятся в блеклое и скучное, чтобы не затмить королеву, Елизавета Тюдор, дочь короля Генриха, позволит себе что-нибудь потрясающее!

– Ну-ка, покажите платье, приготовленное для вечернего приема!

– Ваше Высочество, одеваться еще рано, вы успеете отдохнуть. Потом Джейн вас причешет, и мы оденемся. Все дамы пока отдыхают.

– Кэт, мне плевать на то, что делают дамы. Покажи платье.

– Вот оно, – Кэтрин с удовольствием продемонстрировала нежно-зеленый наряд, который прекрасно подходил к ослепительно белой коже и мягкому румянцу принцессы. Высокий воротник, охватывая красивую линию скул принцессы, упирался в мочки ушек, куда намечено надеть жемчужные сережки. Широкие отвороты рукавов тоже богато унизаны жемчугом.

Но Елизавета отреагировала как-то странно. Некоторое время она задумчиво разглядывала платье, чуть склоняя голову то влево, то вправо, потом махнула рукой:

– Достаньте весь жемчуг, какой у нас есть! А еще тонкий шарф похожего цвета.

– Что вы собираетесь делать?

– Дай ножницы, – Елизавета протянула руку.

– Но, миледи…

Принцесса, не обращая внимания на ужас, написанный на лице своей верной Кэт, приложила платье к себе, покрутилась с ним перед большим зеркалом и снова потребовала:

– Ножницы!

На пол полетели куски ткани, вырезанной из лифа. Оставлять так было категорически нельзя, Елизавета просто вывалилась бы из своего наряда, но принцесса уже прикладывала тонкий, полупрозрачный шарф к вырезу. Поняв ее задумку, Кэт и Парри бросились помогать. Они прекрасно знали, что спорить с Елизаветой бесполезно, тем более теперь, когда ножницы уже сделали свое дело.

Прошло время отдыха, данного перед вечерним приемом. Кэтрин Эшли не просто нервничала, она была едва жива. Прием вот-вот начнется, а они с Парри и девушками до сих пор переделывали наряд Елизаветы! Сама принцесса тоже торопливо подшивала последние жемчужинки к отвороту рукава.

– Все! Остальное дошьете прямо на мне!

Кэт ахнула:

– А если отвалится?!

Влезая в платье, Елизавета распорядилась:

– Возьмешь с собой иголку и нитки, если что-то будет не так, пришьешь там.

Парри всплеснула руками:

– Ах, нет. Ваше Высочество, это дурная примета – шить на человеке!

– Чем дурная? Затягивай туже, я не собираюсь что-то кушать! – приказала виновница переполоха горничной, занимавшейся шнуровкой.

– Но Вы не сможете не только кушать, но и двигаться! Елизавета вдохнула полной грудью, явно втянула живот, чтобы стать еще тоньше, расправила плечи и кивнула:

– Все в порядке! Кэт, зашивайте быстрее, не то я могу оказаться в последних рядах! Не пробиваться же с боем сквозь эту толпу фальшивых улыбок! Так чем плоха примета, Парри?

– Возьмите нитку в зубы, иначе мы зашьем и вашу память тоже.

– Память? Только ее? Оставьте мне память об отце и все, чему учили на занятиях, остальное можете спокойно зашивать!

Наконец, все было готово. Елизавета выглядела великолепно.

– Ваше Высочество, у меня ощущение, что это вас короновали сегодня!

Девушка дернула плечом:

– Глупости! На своей коронации я буду выглядеть в тысячу раз эффектней! Подбей еще волосы слева, они немного опали. И подай другой веер, этот слишком скромен. К черту скромность! Не смотри на меня так, давай, давай!

Конечно, королева сияла и сверкала, но нашлось немало дам, особенно молодых, которые оделись ярче и выглядели привлекательней Марии. Однако всех превзошла ее ненавистная сводная сестра. Елизавета посмела вырядиться так, словно была на этом празднике жизни главной.

Когда она подошла к королеве и присела в самом изящном из виденных при этом дворе реверансов, взгляды присутствующих мужчин оставили Марию и сосредоточились на ее младшей сестре.

– Ваше Величество, позвольте поздравить вас и пожелать счастья!

Совершенно неважно, что именно говорила сестра, главное, как она выглядела. На Марии куда больше драгоценностей, даже цвет ее наряда много ярче, но темно-красный только подчеркивал дряблость кожи тридцатисемилетней девушки, ее неровный румянец, темные круги под глазами от нервного напряжения последних дней. А на Елизавете нежно-зеленое платье с большим количеством крохотных жемчужин, прекрасно оттенявшее изумительную белизну кожи и яркие сочные губы. Волосы старшей сестры забраны под богатый чепец, а у младшей распущены по плечам, словно нарочно демонстрируя великолепие и цвет. А еще руки… У Марии они хороши, вернее, были хороши, но теперь приходилось считаться с возрастом и не слишком выставлять. Елизавета же красоту своих рук подчеркнула богатыми отворотами рукавов и удивительно эффектным веером, по сравнению с которым отступали на задний план дорогие четки королевы.

И обвинить ее не в чем, большой вырез на груди целомудренно прикрыт, но ткань почти прозрачна и любого просто манит заглянуть чуть глубже дозволенного. Перстней немного, но длинные, изящные пальцы с ногтями красивой формы столь искусно вертят великолепный веер, что отвести взгляд от этих рук невозможно. Знала чем взять! Елизавета сумела подчеркнуть то, что норовила спрятать Мария, и большинство присутствующих невольно отметили эти различия. Неудивительно, старшей тридцать восьмой год, а младшей двадцать два. Мария королева и ей непозволительно напропалую кокетничать или вертеться в танце, а сестре можно. Елизавета не просто оттянула на себя внимание мужчин, она его беззастенчиво отобрала у сестры, основательно подпортив той веселье! Весь вечер в зале раздавался ее счастливый смех и веселый голос. Мужчины увивались за принцессой, забыв о королеве, насколько позволяли приличия. И было совершенно непонятно, кто же из двоих виновница торжества.

Но как можно обвинить Елизавету хоть в чем-то? Она просто радовалась коронации старшей сестры… А уж что там себе думала при этом… Это ее дело.

Мария почувствовала, что очень хочет отправить Елизавету обратно в ее Хэтфилд. Но младшая сестра решила пока не уезжать, и при дворе есть чем заняться. Отравлять жизнь королеве оказалось вполне занятным делом.

Помогая Елизавете раздеваться перед сном, Кэт качала головой:

– Вы, конечно, великолепны, но как бы не пострадать из-за излишнего внимания к вам, а не к королеве…

Елизавета фыркнула:

– Мария будет дурой, если позволит мне остаться при дворе, я перебью у нее всех женихов.

– Каких женихов?!

– Ну-у… будут же… При дворе не должно быть ни одной женщины красивей и ярче королевы! Это надо запомнить.

И снова Кэтрин и Парри переглянулись между собой. Неужели Елизавета надеется когда-нибудь стать королевой? Хотя… королевских дворов в Европе множество, совсем необязательно это должен быть Лондон.

– Да, Ваше Высочество, когда вы выйдете замуж… Договорить Кэт не успела, принцесса фыркнула, как рассерженная кошка:

– Замуж?! Я не собираюсь замуж!

Кэтрин подумала, что с таким нравом найти мужа действительно будет непросто.

Коронация прошла с немыслимым размахом, казалось, Мария норовит затмить все предыдущее, виденное лондонцами, чтобы выкорчевать из их памяти прежних королев.

Но для Елизаветы самым страшным явилось не это намерение старшей сестры, хочет блистать, пусть себе… Хуже, что Мария стала требовать от нее присутствия на католических мессах. Нельзя сказать, что тогда Елизавета была столь же твердой протестанткой, сколь Мария паписткой, но нажима на себя она уж, конечно, не потерпела, потому чем больше давила старшая сестра, тем сильнее внутренне склонялась к вере своей матери младшая. Но жертвовать своей головой не спешила, поэтому сделала вид, что подчиняется и одновременно горячо умоляла отпустить ее в любимый Хэтфилд, подальше от королевского двора.

Конечно, о желании держаться подальше речи не шло, но это явно подразумевалось. Поскольку такая просьба отвечала и желаниям Марии, которой было уже не под силу ежедневно видеть молодую и полную жизни младшую сестру как напоминание о собственных немалых летах, Елизавету отпустили в ее имение. Мария сумела удержаться от того, чтобы последовать совету противников Елизаветы и вообще заключить ее в Тауэр или выдать замуж за кого-нибудь уж очень далекого. Для Тауэра вины у младшей сестры не находилось, подвергать ее опале было опасно для собственного положения на троне, протестантская Англия этого не простила бы, а выдать замуж прежде собственной свадьбы означало унизить саму себя. Пусть поживет в захолустье, – решила Мария. – Пройдет время, и вина найдется.

Она оказалась права, при желании вину всегда можно найти, даже если ее нет в помине. Елизавета была виновата перед королевой уже самим фактом своего существования, тем, что ради ее матери король Генрих когда-то развелся с матерью Марии! Этой вины вполне хватало, а найти ту, за которую последует плаха, дело времени.

Нет, даже отъезд в Хэтфилд ее не спас. Елизавета могла уехать в любую глушь, зарыться с головой в хэтвилдские сугробы, залезть в мышиные норы старого замка, ее все равно вытащили бы на свет!

Ее именем был организован новый заговор, и никого не волновало, желает ли она сама быть заговорщицей. Елизавета могла стать королевой, следовательно, нашлись те, кто пожелал таковой ее сделать, но при этом став королем. Согласие самой принцессы мало волновало заговорщиков, они были убеждены, что, почувствовав вкус власти, вчерашняя незаконнорожденная согласится на все. Пока не согласна? Это только пока… Тем послушней будет потом.