Мара и Чума

— Ладно, сын, поедем мы, — сказал наконец старый князь. — Госпожа Гедройц уже третий раз заглянула в палату. Того и гляди вышибет меня вон как Распутина. А ты не залёживайся. Как ни хорош царский лазарет, а дома всё-таки лучше.

Двухэтажный особняк Аннушкиных с фронтоном и колоннами строгого дорического ордера казался идеальным образчиком классического здания. Но стены его сложили из дубового бруса, «лепнину» на фронтоне и карнизах мастера вырезали из липы, деревянными были колонны и капители. Для имитации неповторимого рисунка паросского мрамора на штукатурке мужики, в Паросе отродясь не бывавшие, воспользовались вместо кистей кочанами капусты, разрезанными поперёк и намазанными краской.

Дом Аннушкиных строился и обставлялся в те времена, когда извлечённый из помпейского пепла стиль ампир ещё держал оборону в салонах и гостиных Петербурга. В парадных залах особняка расположились столы в виде треножников, алебастровые вазы, расписанные «под антику», курульные кресла, от которых не отказался бы и Нерон. Неудобные кушетки красного дерева обладали подлокотниками в виде орлов, грифонов и прочей античной нечисти. Для обивки мебели использовалась та же ткань, что шла на обои. Узорчатый штоф в гостиной покрывал стены и стулья фирмы Гамбса, в курительном кабинете массивный диван, обитый полосатым кретоном, совершенно терялся на фоне стены, покрытой такой же тканью.

На первом этаже дома находились гостиная, кабинет Виктора Петровича и комнаты старшего поколения семьи. Спальни молодых Аннушкиных и слуг располагались наверху, там же были кладовые, наполненные вещами, копившимися со времён Пушкина и Дантеса. Кивера, сюртуки с эполетами, чепцы и кринолины извлекались из кладовых под Новый год для театральных постановок, устраиваемых домочадцами.

Для водных процедур в спальнях имелись фаянсовые умывальники, выполненные в одном стиле с ночной посудой, которую по утрам выносили слуги. Ради более основательного мытья следовало идти в баню, а летом — на пруд, в купальню, представлявшую собой деревянный сарайчик на сваях.

С годами дом менялся. Кавказские войны принесли моду развешивать по стенам кинжалы и кремнёвые ружья, «затрофееные» в лавках Тифлиса. После «открытия» Японии в особняке появились расписанные журавлями ширмы и восточные трюмо, инкрустированные перламутром. Новейшая эпоха подарила легкомысленные венские стулья, расставленные на веранде, где любили чаёвничать обитатели усадьбы. Но Аннушкин, переместившийся с помощью уэлсовской машины из эпохи Николая I во времена Николая II, не нашёл бы существенных изменений в своём родовом гнезде. Разве что бакелитовые вертушки электрических выключателей на стенах могли удивить его.

«Роллс-ройс» Аннушкина остановился на покрытой гравием дорожке перед домом, и семейство высыпало наружу. К старому князю подошёл дворецкий, рослый бородатый дед, помнящий ещё Александра II.

— Вас ожидают, — дворецкий с лёгким поклоном протянул Виктору Петровичу серебряный поднос с визитной карточкой.

— Кто?

— Они не изволили назваться.

Аннушкин взял с подноса визитку. На ней ни имени, ни титула, вообще ничего, кроме тиснёной золотом буквы G в обрамлении циркуля и угольника.

— Проси гостя в мой кабинет, — приказал князь. — И распорядись подать нам чаю.

Посетитель был средних лет, плотен, высок, обладал аккуратно подстриженной бородой и густым ёжиком волос, основательно тронутых сединой. Сильно хромая, гость вошёл в кабинет и двумя пальцами правой руки коснулся левого запястья.

— И вам здравствовать, Александр Иванович! — старый князь встал из-за стола, радушно протянул руку. — Вы уж простите меня, дурака, за давностью лет позабыл все наши масонские символы и приветствия. Так что давайте без церемоний. Просто скажите, чего «Великому Востоку» потребовалось от меня на этот раз?

Гость князя, Гучков Александр Иванович был депутатом Думы, дуэлянтом, и профессиональным искателем приключений. Он путешествовал по Турции и Китаю, первым из европейцев удостоился аудиенции у тибетского далай-ламы. Воевал с англичанами в Трансваале, боролся с чумой в Нанкине, сидел в плену, сперва у англичан, потом у японцев. Постоянно попадал в передряги, неизменно спасался, и никто толком не мог сказать, где кончаются реальные приключения русского авантюриста и начинаются его фантазии. Гучков дважды отказался возглавить министерство, впервые при премьере Витте, повторно при Столыпине. Александр Иванович основал либеральную партию «Союз 17-го октября», председательствовал в комиссии Думы по обороне и носился с маниакальной идеей свержения Николая II. При этом гость Аннушкина оставался влиятельным финансистом, за которым стояли капиталы старинного купеческого клана Гучковых-Боткиных-Третьяковых.

— Как продвигается революция? — иронично спросил гостя Аннушкин. — Уже придумали, в какой монастырь сошлёте Государыню? А что вы сделаете с Распутиным? Пришибёте или отпустите на все четыре стороны?

— Вам бы всё шуточки, Виктор Петрович..., — Гучков сел, вытянул простреленную на бурской войне ногу. — А тем временем мы работаем. Генералы Рузский и Крымов на нашей стороне. Начштаба Алексеев с нами. В ресторане «Кюба» состоялось совещание. Мы всё решили. Поезд Николая остановят войска Крымова по пути из Ставки в Петроград. От царя потребуют отречься в пользу цесаревича Алексея. Регентом при малолетнем Государе станет великий князь Николай Николаевич…

— Когда вас в последний раз били по лицу? — неожиданно спросил Аннушкин.

— Простите? — растерялся Гучков. — В каком смысле?

— В прямом. Николай Николаевич бывает суров и частенько поколачивает своих денщиков. Даже генерал-адьютант не избегает августейших колотушек. Великий князь самого генерала Алексеева хотел вздуть, да тот пригрозил Николаю Николаевичу револьвером. Так почему бы нашему гипотетическому регенту и вас не отдубасить?

В кабинет постучали. Вошёл лакей с подносом и поставил на стол стаканы с крепко заваренным чаем, блюдце с кружками лимона, печенье.

— Вместо интеллигентного цезаря вы собираетесь поставить регентом вполне азиатского тирана с садистскими наклонностями, — продолжил Аннушкин, когда лакей вышел. — Мне ведь известно, что Николай Николаевич творил с евреями в Привислинском крае. Впрочем, мне всё равно. У меня нет родственников-евреев, а револьвер найдётся. Какова моя роль в задуманном вами деле?

— Ваше влияние в МВД огромно, — Гучков доверительно придвинулся к князю. — Министр прислушивается к вам. Если у нашего предприятия возникнут сложности…

— ...я должен сделать вид, что никакого заговора не существует, — закончил Аннушкин. — И убедить в этом министра, а также Охранное отделение и шефа жандармов. Что я получу взамен?

— Портфель министра внутренних дел. Сразу после свержения императора.

Аннушкин рассмеялся.

— Александр Иванович, вы мелко плаваете, — сказал он Гучкову. — Хотите, чтобы я перманентно спасал ваши шкуры, а взамен предлагаете всего лишь должность главного ассенизатора Империи. Нет, меня устроит только портфель премьер-министра.

Гучков поперхнулся, закашлялся и Виктор Петрович от души хлопнул заговорщика по спине.

— Ну что же вы сразу начинаете помирать? — веселился Аннушкин. — Я не прошусь в премьеры пожизненно. Лет десять, не более. Раньше просто не успею перевешать всех социалистов и спекулянтов. Ну как, по рукам?

— По рукам, — выдавил из себя Гучков. — Теперь мы можем рассчитывать на вашу поддержку?

— Нет, — неожиданно серьёзно ответил князь.

— Почему?

— Уволен, — Аннушкин вынул из ящика стола и протянул Гучкову письмо в распечатанном конверте. — На прошлой неделе я был в Ставке и премило беседовал с Государем. Ничто не предвещало. А вчера — бац! Этим письмом меня освобождают от должности товарища министра. И я ничем не смогу помочь вашей фронде.

Гучков выглядел как боксёр, получивший крепкий удар под дых. Всё рухнуло. Уволен единственный мастер ложи «Великий Восток», способный защитить заговор от пристального внимания МВД. И Аннушкин сообщил об этом в столь иезуитской форме, что хотелось его пристрелить. Пост премьера себе выторговал, подлец! За стенкой раздался невнятный звук. Заговорщик встрепенулся.

— Что это?

— Мыши, — пояснил князь. — Дом старый, вот и завелись. А что касаемо свержения Николая Александровича с престола, то мой вам совет: бросьте вы это дело. В молодости, служа в Измайловском полку, я тоже носился со всякими идеями, даже посещал кружки. А потом я поступил в МВД. Эта служба заставила меня иначе взглянуть на жизнь и на государственное устройство. Сейчас Россией управляют люди, которые плохо работают и имеют ничтожный авторитет в народе. Революция приведёт во власть персонажей, которые не умеют работать вообще, а авторитета у них просто нет.

Аннушкин встал, давая понять, что разговор окончен. Обиженный Гучков ушёл, даже не пожав на прощание руку. Когда дверь за русским карбонарием захлопнулась, князь нажал кнопку под столешницей, и сейчас же одна из стенных панелей повернулась, открыв потайной кабинетец, где жена Аннушкина давилась от смеха.

— Ох, не могу, — почти рыдала Марианна Антоновна. — Извини, не сдержалась. Гучков меня слышал?

— Слышал. Но не догадался.

— Они всерьёз собрались свергать Государя? — спросила жена.

— Как бы тебе сказать…

Князь отхлебнул остывшего чаю, задумался. Серьёзный с виду человек, Гучков оказался донельзя болтлив. За несколько дней до увольнения Аннушкин получил отчёт филёров о речи, которую депутат произнёс перед сообщниками в ресторане Кюба. В отчёте было всё: затея с царским поездом, роль ней генералов Рузского и Крымова, возвращение великого князя Николая Николаевича из тифлисской ссылки и назначение его регентом при малолетнем наследнике. Разумеется, за всеми участниками ресторанной сходки уже установлен негласный надзор.

— Нет, Государя они не свергнут, — ответил Виктор Петрович. — Проблема в другом...

Проблема заключалась в том, что под тонкой аристократической позолотой, которую представляют собой Гучков, Рузский, Крымов, да и Аннушкин вместе с ними, бурлит и наливается гневом мутная стихия простонародья, уставшего от чиновной дури, воровства, очередей, мобилизаций, от изматывающего ожидания похоронки с фронта. Эта стихия способна снести всё на своём пути, разрушить основы государства, если не удовлетворить её главное, самое потаённое желание...

— Мир на любых условиях — вот что нам надо! — сказал Аннушкин. — Иначе Россия взорвётся и похоронит государство под своими обломками. А я лишусь доходов с моих курских чернозёмов. Мне необходимо стать премьером, — решил Аннушкин. — Требуется разгрести авгиевы конюшни Государства Российского, разогнать всех этих болтливых петрушек, присосавшихся к французскому капиталу и пляшущих под дудку посла Палеолога. Надо заключить мир.

— Сходи к Распутину, — посоветовала жена. — По слухам, он тоже против войны и подзуживает Государыню начать переговоры с германцами. Распутин поможет.

Князь поставил опустевший стакан на стол.

— Дорогая, как ты представляешь меня с Распутиным? Ну ладно, чёрт с ним, с чалдоном! Но как я могу находиться в одной компании с его подручными: Манусом, Митькой Рубинштейном и этим..., как его, гада…? С Симановичем!

— Я отлично представляю вас вместе. У вас одна цель: мир любой ценой.

После отъезда Аннушкиных жизнь в палате вернулась в привычную колею. Лазарет просыпался в семь утра. Раненым раздавали градусники, поили чаем, перестилали постели. В восемь в палату заходила Гедройц со свитой из медсестёр. Хирург слушала доклад дежуранта, быстро и деловито опрашивала и осматривала раненых. Ровно в девять со двора доносился протяжный гудок автомобиля, привёзшего Государыню со старшими цесаревнами Ольгой и Татьяной. Младшие дочери Александры Фёдоровны занимались уроками и в лазарете не работали. Персонал выстраивался в коридоре, следовал доклад старшего врача Шрейдера. Женщины прикладывались к руке Александры Фёдоровны, делали глубокий реверанс. На этом официальная часть заканчивалась. Императрица обходила палаты. Высокая, моложавая, она двигалась быстрым неслышным шагом, натянуто улыбалась раненому, задавала один-два вопроса и шла к следующей кровати. Вопреки распространённому в России мнению, Александра Фёдоровна говорила по-русски свободно и правильно, лишь иногда в её речи ощущался английский акцент — память о детстве, проведённом при дворе королевы Виктории. У Сергея императрица спросила, какие цветы ему нравятся. Штабс-капитан, совершенно равнодушный к цветам, наугад ответил, что жёлтые. С тех пор из доставляемых в лазарет букетов стали отбирать все жёлтые цветы и ставить на тумбочку гвардейца. После обхода начинались перевязки, которые императрица с великими княжнами выполняли под руководством Гедройц.

Часто в лазарете проводились операции, когда требовалось обезболивание. Эфир развязывал языки раненым, и августейшие особы узнавали много интересного о себе. Один немолодой уже штабс-капитан, призванный в армию из запаса, под действием эфирных паров заявил в присутствии Александры Фёдоровны, что у всех немок плоские ноги. А бывший унтер, получивший чин прапорщика на фронте, во время операции крыл матом цесаревен, императрицу и старшего ординатора. Цесаревны не знали, куда девать глаза от смущения, Александра Фёдоровна с Гедройц невозмутимо продолжали вынимать пропитанные гноем турунды из распаханного осколком бедра раненого.

Перевязки длились до одиннадцати, потом Государыня снова обходила палаты. На этот раз она подолгу задерживалась у каждого раненого, расспрашивая его о службе и жизни до войны. Нелюдимой императрице даже простая беседа давалась нелегко и тем не менее ритуал с обходом повторялся изо дня в день. В лазарете не было ни одного раненого, кого бы Александра Фёдоровна не удостоила своим вниманием. В полдень августейшее семейство убывало во дворец, раненых кормили завтраком, после чего в лазарет пускали посетителей. В пятом часу всем, включая гостей, подавали чай со сдобными сухарями — небольшое вспомоществование тем, кто добирался к родственникам в Царское на последние копейки. В гостиной лазарета стояло старое пианино, подарок кого-то из благотворителей, и если среди раненых находился человек, умеющий играть, по вечерам звучала музыка. Во время пребывания Аннушкина в лазарете музыкальный талант обнаружился у поручика Степанова. Увы, его таланта хватало только на польку и собачий вальс.

В шесть посетителей выпроваживали, раненые ужинали. В девять медсёстры, кроме дежурных, отправлялись на второй этаж, где находились их комнаты, и в лазарете объявляли отбой.

По воскресеньям перевязки не проводились, и под вечер Государыня привозила весь свой выводок, включая младших дочерей и наследника. Последний как-то не отложился в памяти Сергея, вероятно потому что своим невыразительным характером слишком походил на отца, которого премьер Столыпин в грозном девятьсот пятом году умолял: «Разгневайтесь наконец, Ваше Величество!». Мальчик рос незлой и не добрый, в меру шкодливый, в меру послушный. Не запоминающийся. Даже домашние прозвища цесаревича были совершенно немальчишеские: «Солнышко», «Лучик»... Зато его сестру Анастасию мать называла почти ласково: «наша Шквидла». По слухам (а слухи в Царском распространяются мгновенно) слуги прозвали юную принцессу ещё точнее — шило в заднице. Розыгрыши Анастасии чаще бывали добрыми, иногда не очень. И если в Собственной Ея Величества ванной комнате случался потоп, слесарю не требовалось проводить расследование, чтобы установить, кто свернул голову водопроводному крану. Аннушкин навсегда покорил сердце Анастасии, потихоньку рассказав, что будет, если кусок медной проволоки обмотать гуттаперчей, согнуть буквой U и вставить в электрическую розетку. С тех пор в Александровском дворце, царскосельской резиденции Государей, стало регулярно выбивать предохранители аккурат перед вечерними уроками цесаревен.

Марию, старшую сестру Анастасии, родственники звали просто Машкой. Она удалась высокой, большеглазой, склонной к полноте. Цесаревна считала своим долгом накормить всех собачек, погладить всех кошек и утешить всех раненых, попавшихся на глаза. В лазарете полагали, что из Машки вышла бы замечательная медсестра или даже врач. Во всяком случае, она умела обходиться с ранеными лучше мадам Гедройц с её непреходящими ухватками лейб-гренадёра. У великой княжны имелся недостаток, весьма опасный в высшем свете: если человек казался цесаревне злым, она вела себя с ним сварливо и капризно.

Татьяна была самой красивой из великих княжон, но совершенно бесхарактерной. Гедройц распорядится: Следуйте туда — цесаревна отправляется туда. Мать скажет: иди сюда — Татьяна идёт и не прекословит. Старшая Ольга не блистала красотой, зато отличалась умом и строптивостью. Получив приказание, она задумывалась на секунду, а выгодно ли это ей. И уж потом выполняла, что приказано. Или не выполняла. Вскоре после излечения Аннушкина Ольга решила, что труд медсестры ей не подходит, и после нескольких демонстративных обмороков, не приезжала в лазарет, в отличие от Татьяны, работавшей до конца.

Ночью, лёжа в постели без сна, Аннушкин размышлял о том, что придворные и политики напрасно носятся с цесаревичем Алексеем. Он болен гемофилией и едва ли доживёт до совершеннолетия. К тому же мальчик унаследовал невзрачный характер отца. Это плохо. В России более чем где-либо в мире харизма Государя имеет значение. Между тем замечательная императрица получилась бы из Ольги. Вот уж действительно личность! Умная, образованная, на редкость проницательная. Даже Государь, воспитанный в строгих патриархальных традициях, признавал это. От медсестёр Аннушкин узнал о том, как император, получив важную телеграмму посреди ночи, приказывал разбудить Ольгу — посоветоваться.

Подобно Екатерине Великой, Ольга могла подарить России целую эпоху. Ужасную или блистательную — это уж будет зависеть от её ближайших советников. Но эпоха запомнится, это несомненно.

Ожог Аннушкина медленно заживал, и перевязки уже не доставляли столько мучений. Однажды, когда сняли бинты, штабс-капитан попросил принести зеркало. Делавшая перевязку Ольга как-то странно и даже испуганно глянула на стоящую рядом Гедройц.

— Принесите, — разрешила врач.

Цесаревна вышла и вернулась с небольшим зеркалом на ручке из слоновой кости. Офицер взял зеркало и глянул на себя, нового. Его левый висок, половина лица, шеи, часть плеча представляли собой неровную, покрытую струпьями массу, из которой выступала бледная рубцовая ткань. Ухо превратилось в коротенький огрызок, воспалённый глаз тускло блестел между слипающимися от гноя веками.

— Шрамы украшают мужчину, не так ли? — неуверенно произнесла Гедройц.

— Э…, возможно, — ответил Сергей.

В тот момент он всерьёз подумал, что неплохо бы взять из кладовой люгер и застрелиться. Ольга улыбнулась, ласково тронула Сергея за плечо, и от этого прикосновения ужас, внушённый офицеру его собственным обликом, испарился без следа вместе с мыслью о самоубийстве.

Кроме ожога Аннушкина беспокоили странные бледные пятна, без видимой причины появившиеся на запястьях и локтях. Но штабс-капитан не придал им значения. Он полагал, что все проблемы, в том числе со здоровьем, следует решать последовательно: сперва ожог, потом всё остальное.

Сергей быстро шёл на поправку и скоро затосковал. Подаренное императрицей евангелие трудно отнести к увеселительному чтению, разговоры с соседями по палате надоели. Даже воскресные визиты цесаревен не развлекали. Девушки читали проверенные книги, общались с проверенными людьми и беседы с ними были, откровенно говоря, скучны. Не выдержав, штабс-капитан обратился к старшему врачу лазарета Шрейдеру с просьбой о выписке. Сергей заявил, что может жить в усадьбе родителей и приезжать в лазарет на перевязки, благо в конюшне Аннушкиных с четырнадцатого года пылился его практически не обкатанный «руссо-балт». Но у Шрейдера имелись свои планы, касающиеся не столько молодого княжича, сколько его отца. Эти планы требовали как можно более долгого пребывания штабс-капитана в Царскосельском лазарете. В выписке Аннушкину отказали. Тогда офицер дождался дня, когда старший врач отсутствовал, и подошёл с просьбой о выписке к Гедройц. Княжна пробормотала что-то про «бабу с воза» и сейчас же велела оформить необходимые бумаги.

У ограды госпиталя Сергея ждал «руссо-балт» — длинный, чёрный, массивный. Его лакированный кузов «торпедо» с натянутым тентом мелко вибрировал в такт работающему мотору, полированная бронзовая окантовка радиатора сияла на солнце. За рулём сидел брат Николай, гордый от осознания важности порученного ему дела. Несмотря на жару Колька одел кожаную куртку, краги и широченную шофёрскую фуражку с очками-консервами на тулье. Брат находился в Царском на каникулах, и сам вызвался доставить Сергея на дачу. Накануне студент весь день приводил в порядок застоявшийся автомобиль: менял масло, заливал воду в радиатор и бензин в бак, подкачивал спущенные за время простоя шины.

Штабс-капитан уже садился в автомобиль, когда его окликнули.

— Сергей Викторович! — с крыльца лазарета птичкой спорхнула великая княжна Ольга.

Диковато оглянувшись, она быстрым шагом подошла к «руссо-балту».

— Это вам.

Цесаревна протянула Аннушкину фотоальбом в атласном переплёте и тут же побежала обратно в лазарет. Колька включил передачу, нажал педаль газа. Автомобиль затарахтел бойчей, тронулся, помчался по бульвару. Сергей открыл альбом и на заглавной странице увидел собственную фотографию. На портрете офицер сидел на кровати, повернувшись к фотографу уцелевшей половиной лица. Рядом стояла Ольга в апостольнике и белом платье, скромно сложив руки поверх фартука с красным крестом. Брат искоса глянул на раскрытый альбом.

— Я бы высказался, — заявил он, — да боюсь спошлить.

— Лучше не пошли, — ответил Сергей и захлопнул альбом.

«Руссо-балт» промчался через дачные предместья и побежал по отсыпанному гравием шоссе. Царское Село, лазарет, цесаревна — всё осталось позади.

Дом

— А не сходить ли нам на охоту, — предложил Колька Аннушкин за утренним кофе.

Ошивающиеся у стола гончаки Бим и Бом насторожились, подняли морды. Они хорошо понимали значение слова «охота».

— Что, прямо сейчас? — удивился Сергей.

— Ну да. Возьмём этих обормотов, — брат кивнул на гончих, — и пойдём.

Сергей считал охоту серьёзным мероприятием. Перед выходом в лес он тщательно чистил оружие, снаряжал патроны (покупными Аннушкин не пользовался), долго и порой мучительно выбирал одежду: тужурка или тёплая куртка на ватине? Сапоги или ботинки, простая шапка или английская кепка о двух козырьках в стиле Шерлока Холмса. А не жарко ли будет? А не холодно ли?

Лёгкий на подъём Николай свой единственный дробовик не чистил вообще, утверждая, что ржавчина отлично маскирует, в лес и в поле ходил в чём придётся, и всем видам охоты предпочитал псовую с любимыми гончими.

— Оставь брата в покое! — возмутилась мать. — Он только из госпиталя, у него ожог не зажил. Пусть отдохнёт хотя бы неделю.

— Нет, ещё неделю я не выдержу, — Сергей отставил чашку, перегнулся через перила веранды и окликнул проходившую мимо горничную. — Глаша! Передай Митрофану, чтоб седлал Серого. — И обернувшись к брату: — Ты на Азарде?

— Ага. Только я сам поседлаю его.

— Если Серёжа разбинтует свой ожог в лесу, зайчики испугаются и остолбенеют, — предложила младшенькая сестричка Ксюша, воплощение детской простоты и непослушания. — Бим и Бом их тут же сцапают.

— Ксения! — мать пришла в ужас от бестактности дочери.

— А если Серёга разбинтуется в Царском, все девицы вокруг остолбенеют, — поддержал дочь Виктор Петрович, — тут их Колька и сцапает!

Охоться верхом в окрестностях Царского Села — плохая идея. Здесь что ни лес, то бурелом, в котором сплелись ветвями павшие древесные великаны с корнями, воздетыми выше головы всадника. Цветущий луг неожиданно переходит в гиблое болото с кривыми сосенками и оконцами ржавой воды между кочек, а приличная дорога с ровными и твёрдыми колеями превращается в глинистую размазню с лягушками и ряской на поверхности вековечных луж. Даже не верится, что в каких-то двадцати верстах автомобили несутся по питерским мостовым, гремят на стыках трамваи и в небо стремятся дома-тучерезы высотою в пять и даже в семь этажей.

Братья оставили коней на опушке под присмотром Митрофана, семнадцатилетнего парня, ставшего конюхом вместо призванного в армию отца. Николай спустил гончих со сворки, и псы сейчас же рванули в лес.